Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 87 – Александр Витальиев

Тимоша исчез. Я слышала, как скрипнула задняя дверь, как зашептался в сенях Степка, как метнулась по крыльцу тень. У меня в руках был нож для корней. Не для лечения. Для защиты. Я положила его на стол рядом с реестром, открытым на странице с подписью Олексихи, и стала ждать.

Роман Шум вошел первым. Без стука, как и Глеб час назад, но с тем отличием, что у Глеба в глазах была усталость, а у Романа была звериная, тупая злость. За ним стояли двое с дубинами, и собака — крупная, гладкошерстная, с прижатыми ушами — скулила у порога.

— Травница, — сказал он, — где мой сын.

— В лечебнице, — ответила я. — В корзине за печкой. Где ему тепло и сухо. Где его никто не бьет.

— Он мой, — сказал Роман.

— Он ребенок. — Я не двинулась с места. — И его мать сбежала от тебя, потому что ты сломал ей плечо. Я это видела своими глазами, когда принимала у нее роды третьего дня. У нее на правой лопатке след от твоего кулака. И у ребенка на левом боку — родовой знак Шумов, потому что он твой. Я не отберу его у матери. Я не отдам его отцу, который эту мать сломал.

Роман шагнул ко мне. Я не отступила. Между нами был стол, на столе — нож, реестр, жестяная коробка с кольцом. Он видел все это. Он видел мои руки, лежавшие на столе спокойно, без дрожи. Он видел мои глаза, и в них не было страха. Там было то, что он никогда не видел в своей жене, — спокойная, ровная ярость, рожденная не из ненависти, а из работы.

— Если ты не отдашь, — сказал он, — я донесу Брону. Что ты прячешь чужую кровь. Что ты держишь у себя ребенка стаи без разрешения совета. Что ты с Катей живешь под одной крышей, хотя она сбежавшая жена.

— Донеси, — сказала я. — Брону. Совету. Всему леднику. У меня в реестре записано: роды приняты третьего дня, мать — сбежавшая от мужа, ребенок — подкидыш, оставлен у лечебницы до решения совета. У меня есть подпись Дарины Сокол, как принимавшей роды. У меня будет подпись Олексихи. У меня будет письмо хранительницы Марьяны с разрешением держать ребенка до суда. У меня есть рецепты, печать, лицензия и шесть лет работы на эту стаю. А у тебя, Роман, есть сломанная жена, которая от тебя сбежала, и ребенок, которого ты не видел три дня, потому что пил.

Он замер. Собака у порога заскулила громче.

— Катя вернется, — сказал он наконец. — Когда она увидит, что я могу дать ей дом, имя, зиму без голода.

— Катя вернется, если сама захочет, — сказала я. — Ко мне, не к тебе. Ко мне в лечебницу. Лечить плечо. Учиться читать рецепты. Помогать мне с теми, кого принесут к крыльцу. А ты придешь завтра к воротам не как муж, а как отец. Увидишь сына через окно. И если совет закроет лечебницу до суда, ты потеряешь обоих. И это будет твоя цена, не моя.

Он смотрел на меня долго, и я видела, как в нем борются злость и что-то другое, чего я раньше не видела в мужьях. Может быть, страх. Может быть, остаток того человека, каким он был до того, как стал бить.

— Завтра, — сказал он. — К воротам.

Он ушел. Собака заскулила в сенях, потом затихла. Тимоша выглянул из-за печки, Степка — из-за сундука. Я медленно убрала нож в нижний ящик и закрыла его на крючок. Руки не дрожали. Под брачной вязью на запястье вторая тонкая линия пульсировала ровно, в такт моему дыханию. Не в такт его шагам. В такт моим.

Ключ от кухни я нашла в кармане фартука, когда снимала его с крючка. Тяжелый, чугунный, с длинной бородкой, от которой на ладони остался холодный след. Не мой ключ. Не от траворезной. От кухни в доме Ардена. Я держала его шесть лет, носила с собой по привычке, еще с тех пор, когда у меня была кухня, и кладовая, и штат прислуги, и муж, который приходил ужинать в девять.