Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 35 – Тая Подлунная

Высокий, сухой, ухоженный до неприятной аккуратности. Тёмно-серый сюртук сидел на нём так, словно ткань тоже тридцать лет соблюдала порядок. Чёрные перчатки. Серебряная цепочка часов. Очки на тонкой оправе.

Лицо архивиста, а не злодея. Злодеи в книгах должны хоть чем-нибудь помогать читателю: плащом, смехом, кольцом с ядом, привычкой стоять в тени. Дриан выглядел как человек, которому доверяют ключ от шкафа с договорами.

Он остановился перед столом арбитра и поклонился.

— Милорд, — Произнёс он ровно.

— Лорд Мэррус, — ответил Маркеран.

Не «Дриан». В зале это услышали, а печать на манжете стала чуть теплее.

Дриан положил на стол тонкую папку.

— До рассмотрения вопроса о возврате пункта двадцать один-четыре к стандартной редакции Скрижали я прошу принять предварительное ходатайство.

Вот оно. Не атака мечом, крик или обвинение. Папка — cамое опасное оружие цивилизованных мерзавцев.

Маркеран не потянулся к ней сразу.

— Основание?

— Сомнение в правоспособности заявителя.

Зал затих окончательно.

Юридические слова половина зала могла не понять. Направление удара поняли все, и от этого скамьи вдруг заскрипели тише.

Я удержала лицо. Кажется.

Внутри всё равно что-то неприятно сжалось. Не страх. Профессиональное тело страха: холод в животе, сухость во рту, желание немедленно возразить слишком быстро.

Нельзя. Маркеран вчера сказал: пусть закончит формулировку. У таких ходатайств слабое место обычно в последнем предложении. Я вцепилась в эту фразу, как в край стола.

Дриан развернул лист.

— Прошу назначить освидетельствование леди Эленоры Лидской на предмет подмены сознания, вмешательства в волю носителя и невозможности самостоятельного выражения согласия по брачному договору рода Эйт.

Очень чисто. К пункту седьмому, как чисто.

Он не сказал «самозванка». Не сказал «одержимая». Не сказал «чужая женщина в теле невесты». Он сказал: воля носителя, самостоятельное согласие, освидетельствование.

Такими словами можно было убить мягко. И подложить платочек с монограммой рода, чтобы кровь не испортила стол.

Маркеран взял ходатайство. Прочитал первую страницу. Потом вторую. На лице у него ничего не изменилось.

Это тоже раздражало. Человек с каменным лицом рядом хорош, когда тебя защищают от паники. Плох, когда хочется понять, понимает ли он, что документ юридически опасен.

А документ был опасен. По букве Дриан имел право.

Сначала он ставил под сомнение моё согласие. Потом мой статус.

Ходатайство перед Маркераном уже не казалось документом. Скорее черновиком, который кто-то вынес в зал раньше времени и теперь требовал считать доказательством.

Печать молчала. Умница. В этой комнате лишние зубы были бы сейчас некстати.

— Лорд Мэррус, — произнёс Маркеран. — Вы заявляете, что леди Лидская не способна выражать свою волю?

— Я заявляю, что есть разумное сомнение.

— На каком основании?

Дриан повернул голову ко мне. Не резко. Не театрально. Просто теперь он смотрел прямо в глаза. Серые? Карие? Цвет я не запомнила. Запомнила сухость: так смотрят на папку, которую давно пора вернуть на место.

— На основании резкого изменения речевых привычек, профессиональных навыков, отсутствовавших у леди Лидской ранее, и вмешательства родовой Печати, которая признала её Старшим толкователем в момент, когда договор уже находился под спором.