Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 82 – Тая Подлунная

— Рабочая манера.

Маркеран уже стоял на пороге.

В коридоре за ним двигалась ночная стража, а где-то дальше дом Эйт перестраивался из архива в механизм ареста.

— Я разбужу вас, когда привезут, — сказал он. — Если не разбужу — значит, что-то пошло не так. Тогда не спите.

Он ушёл, а я легла, заранее ненавидя любой стук в дверь.

Стук в дверь всё-таки случился: вежливый, короткий и настолько служебный, что сразу стало ясно — в коридоре не завтрак и не внезапная отмена всех смертельных пунктов мелким шрифтом.

Я открыла глаза. Комната была серой, как бумага между черновиком и чистовиком: вроде ещё можно переписать, но все следы уже видны.

Печать-юристочка на манжете у стула тихо щёлкнула зубцами.

— Кусать стук?

— Сначала установим личность стука.

— Бюрократично.

— Учусь у лучших.

За дверью прозвучал голос Маркерана:

— Леди Лидская.

Я села быстрее, чем было разумно.

Мир на секунду качнулся и напомнил, что основная магическая угроза, подложная реестровая запись и человеческая физиология состояли в очень плохих договорных отношениях.

— Привезли, — сказал Маркеран одним словом: без торжества, без облегчения, без «всё закончилось».

Правильно. Ничего не закончилось.

Заморозка удержала поддельную запись Дриана. Не пункт двадцать один-четыре. Не исходные семьдесят два часа. Не мою очень сомнительную карьеру живого носителя спорной стороны.

До полудня оставалось слишком мало времени, чтобы утешаться.

— Иду, — сказала я.

Голос получился хриплым. Печать переползла на манжету сама, без просьбы. Алый сургуч был чуть тусклее обычного, золотой ободок — тёплый. Она не шутнула.

Когда я открыла дверь, Маркеран стоял в коридоре.

В серой рабочей мантии. Каменная ткань лежала на плечах ровно, но край у запястья был закреплён поспешно. У него под глазами впервые за всё время появилась усталость, которую он не успел оформить в должность.

— Жив? — спросила я.

— Да.

— Сопротивлялся?

— Нет.

— Это плохо.

— Да.

Прекрасно поговорили: люблю утренние совещания, где все пункты повестки состоят из подтверждения неприятного.

Мы пошли по коридору.

Аббатство просыпалось по-эйтовски: не зевком, а распоряжением. Где-то открывали ставни, где-то приглушённо переговаривалась стража, где-то писарь бежал с папкой так бережно, будто нёс не бумаги, а собственного первенца в очень хрупком правовом статусе.

— Где взяли? — спросила я.

— В храмовом архиве.

— Не в покоях? Не у Дриана?

— Нет.

— Он был один?

— С двумя младшими писарями. Оба отпущены под расписку и наблюдение.

— Документы?

— Опечатаны. Не трогали без храмового писаря, как вы велели.

— Как вы велели, — поправила я.

— Как вы вписали.

Вот за это хотелось возразить не потому, что неправда, а потому, что правда слишком рано утром — форма жестокого обращения с юристом.

Мы вошли в большой зал слушаний не через главные двери, а боковым ходом.

Зал на рассвете выглядел иначе. Вчера он был полон людей, шёпота, статуса, чужих глаз и Дриана, который умел стоять так, будто вся комната была приложением к его аргументу. Сейчас зал был почти пуст.

Стол арбитра. Два писца у стены. Четверо стражников. Один храмовый писарь в сером, бледный, с зажатой под мышкой книгой входящих.

И Эстер Кор.

Он сидел не как пленник. Просто за боковым столом, руки ладонями вниз, на запястьях — тонкие серебряные ограничители. Не кандалы. Процессуальное украшение для человека, которому хотят объяснить: вы всё ещё лицо, но уже с оговорками.