Книга Звезда Парижа, страница 13 – Роксана Гедеон

Настроение Адель, к удивлению Филиппа, было под стать общему. Хотя уже то, что она приехала не в компании прочих женщин, и ее наряд, более искусный и богатый, выделяли ее среди остальных, она повела себя так смело, что офицеры, едва оправившись от шока, вызванного ее красотой, и почувствовав в ней сговорчивость, тоже осмелели и, не заботясь о том, что в нее был влюблен Филипп, что она была в некотором роде его фавориткой, гурьбой ринулись в атаку. Ее благосклонного взгляда добивались шутками, анекдотами и остроумными рассказами о собственных подвигах, ей наперебой подавали бокалы, перед ней готовы были становиться на колени и тут же, шутовски, признаваться в любви. Вся ее фигурка дышала красотой, весельем и страстью, она смеялась, и эта улыбка на столь прелестных свежих губах, этот ее смех опьяняли, одурманивали, заставляли сильнее биться мужские сердца, а кровь — тугими ударами стучать в висках.

Для Филиппа это было пыткой. Он сразу понял, что она приехала и ведет себя так только затем, чтобы заставить его ревновать.

Она преследовала все ту же цель: представление ко двору. В разговоре Адель, смеясь, призналась, что недурно поет, и туп же Эдгар Ней, прижав руки к сердцу, упал перед ней на колени:

— Спойте, несравненная Адель! Спойте, наградите нас хотя бы этим!

— Наградить? За что?

— За преданность! Нет никого преданнее нас! Спойте, не то мы все падем на колени!

Несколько голосов подхватили: «Все! Все!» Филипп подался вперед, чтобы остановить то, что он считал форменным безумием, ведь петь перед полупьяными офицерами — это позор, это полное бесстыдство, но Адель уже поднялась, и он услышал ее голос.

— Нужна хотя бы гитара. Кто из вас подыграет мне, господа?

То, что она делала потом, можно было бы назвать танцем Иродиады. Что-то всколыхнулось в гостиной, едва послышался первый звук ее голоса — хрипловато-выразительного, сильного, страстного. Она исполняла испанский романс, подаренный ей Филиппом совсем недавно, но хотела не только петь, но и танцевать. Чьи-то руки услужливо подхватили ее, одним грациозным движением она оказалась на столе — высокая, гибкая, невыразимо красивая. Каждое движение ее было словно зов плоти. На нее смотрели немигающими взглядами, все вокруг умолкло, пока она пела и бешено отплясывала, как танцовщица, исполняющая фламенко, умолк даже неумелый гитарист, посчитав, что своей козлиной игрой только мешает происходящему.

Неистово стучали ее каблучки, развевались и взлетали легкие алые юбки, обнажая ноги до самых колен, билась на изящной спине душистая волна волос, сияли ее белоснежные зубы, изгибались стройные руки, она словно дразнила каждым движением, лукавой улыбкой, а платье ее было таким воздушным, что казалось, еще миг — и она выскользнет из платья. У каждого, кто смотрел на нее, громко стучало сердце; Филипп, глядя на Адель, испытывал невероятную смесь дикого возбуждения и яростной ревности. Зрелище было таково, что даже он не осмеливался его прекратить, а художник Эжен Лами, сидевший в углу, разыскал карандаш и клочок бумаги и теперь лихорадочно набрасывал то, что видел.

Раздался шквал аплодисментов, едва она закончила. Офицеры толпой окружили стол, не давая ей сойти, разгоряченные, распаленные вином и похотью, они все имели какие-то фантазии и каждый, казалось, хотел прикоснуться к Адель, почувствовать, какая у нее кожа, — ей целовали руки, локти, подол платья.