Книга Первая любовь королевы, страница 41 – Роксана Гедеон

— Клянусь вам, — пробормотал Йорк, — если б все это было так просто…

Он ринулся прочь из зала, явно не в силах спокойно дожидаться приезда сторонников. Вынужденное безделье, на которое его обрек герцог Сомерсет, усиливало ненависть. Раньше Йорк, по крайней мере, мог находиться в Лондоне, строить интриги, получать тайное удовольствие от того, сколь много у него приверженцев и как любят его Общины. А что теперь? Нынче сторонники были разогнаны, остались только самые преданные. Парламент, запуганный жестокостью Сомерсета, не касался щекотливых вопросов о престолонаследии, а герцогу Йорку даже жить в Лондоне стало небезопасно.

Сомерсет создал вокруг короля такую стену охраны, что ни один йоркист не мог пробиться к его величеству с жалобой. Самому Йорку, одному из Плантагенетов, не было доступа к царственному кузену! Оставалось дожидаться часа, когда Сомерсет уплывет в Кале — тогда, может, станет легче.

А пока что на досуге его светлость Ричард занимался тем, что диктовал писцам всякие бумаги, в которых обличал распутное поведение Маргариты Анжуйской и Эдмунда Бофора, «кои развратничают без совести и стыда перед добрым королем и не желают даже скрывать свой грех». По его приказу так же стряпались документы, доказывающие превосходство генеалогического древа Йорков над Ланкастерами — все это на основе глубоких геральдических изысканий. А еще верные бароны ездили по графствам и уговаривали лордов ставить подписи под обязательствами воевать за его светлость — правда, это занятие нынче сделалось чуть ли не смертельно рискованным.

Герцогиня не подняла головы, когда супруг вышел. Она занималась бы рукоделием еще долго — терпения и усидчивости ей было не занимать, однако сейчас ей помешали. Дверь в зал распахнулась, и здоровенный, дюжий детина по имени Джон Дайтон, сержант с бородой веером, вошел, склоняясь перед герцогиней в поклоне и одновременно продолжая удерживать за шиворот двух мальчиков. Это были младшие сыновья герцога Йорка: одиннадцатилетний Джордж и Ричард, которому едва исполнилось восемь.

— Прошу простить, — пробасил Дайтон, игравший роль военного дядьки при этих двух мальчиках, — но, госпожа моя, сорванцы опять дрались, а с мастером^[32] Джорджем вообще нет никакого сладу. Он дразнит брата и цепляется к нему как только может, а это не хорошо. Надобно наказать его как следует, а то на что это похоже — мастер Дик младше и слабее, а мастер Джордж только то и делает, что задирает его да швыряет в него камнями. Никуда это не годится, госпожа моя…

Голос сержанта звучал густо и грубо. Он слегка гнусавил, как истинный простолюдин. Герцогиня, слегка ошеломленная, молча глядела на мальчиков. Старший, Джордж, изящный и гибкий, зеленоглазый шатен, был копией ее самой, ее любимцем, единственным живым созданием на земле, которое она обожала, а второй… Невольная брезгливость промелькнула по лицу леди Сесилии: восьмилетний Дик был худ, слаб, бледен, болезнен, да еще и хром от рождения. Одно плечо у него было выше другого — настоящий калека… Как она, красивая и статная, родила такого увечного?

Леди Сесилия терпеть не могла этого своего ребенка. К Дику она испытывала даже некоторое презрение. И сейчас, глядя на заплаканное лицо сына-калеки, она не сдержала гримасы отвращения.