Книга Первая любовь королевы, страница 51 – Роксана Гедеон

Это был недуг, вызывавший у людей суеверный страх, недуг, против которого медицина была бессильна.

— Король в полном смысле слова не в своем уме, — произнесла королева с тихой яростью в голосе.

Лекари тоже были едины:

— Разум его величества помрачен. И все теперь в руке Божьей.

Маргарита разжала пальцы супруга, высвободив влажный, мятый шелковый комочек. Синие глаза ее расширились: это был тот самый платок, который она вышивала в Виндзоре и который был украден.

— Взгляните, благородный сэр рыцарь! — в бешенстве вскричала она, поворачиваясь к Хьюберту Клиффорду и сверкая глазами. — Тот самый платок! Как смешно было полагать, что он пропал случайно! Его украли! Украли, чтобы за неимением других доводов бросить в лицо моему мужу и заставить его предать меня суду, казнить или изгнать из Англии!

Господь с вами, государыня, — проговорил присутствовавший при этом епископ Илийский. — Король никогда не прислушался бы к лживым обвинениям… да и потом, он: слишком добр, чтобы…

Маргарита только теперь осознала, что в ярости чуть было не проговорилась, забыв, что рядом с ней находится не только сэр Клиффорд. Нет, никогда, даже в самом страшном гневе нельзя говорить таких слов, упоминать о своей вине. Она часто-часто дышала от волнения, и была рада, когда начальник стражи заговорил, почтительно забирая у нее платок:

— Могу облегчить горе вашего величества, сказав, что, по всей видимости, загадка, которую придумал для нас герцог Йорк, вскоре будет разгадана.

— Вы установите, кто подло предает меня?

— Да, моя королева.

Это известие, впрочем, не слишком-то порадовало Маргариту. Она застыла в молчании, гневно покусывая нижнюю тубу, и, заметив, сколько тревоги и волнения у нее в глазах, камергер короля Бартон осмелился произнести:

— Простите, моя королева, но было бы лучше, если б вы удалились и не глядели на своего супруга. Король будет окружен заботой, а вам, госпожа моя, надлежит думать о наследнике, которого вы с Божьей помощью произведете на свет…

— Действительно, лучше быть подальше от тягостного зрелища болезни короля, — подтвердил лекарь Барди.

Маргарита Анжуйская молчала и никак не давала понять, что слышит эти советы. Генрих сам по себе ее вообще не волновал, беспокоило то, как сложатся дела в дальнейшем. Опираясь на руку Клиффорда, она, наконец, заговорила. Ровным жестким голосом повелела, во-первых, немедленно призвать к ней старшего сына герцога Сомерсета, во-вторых, запереть все выходы и входы Вестминстера, так, чтобы дворец можно было покинуть или войти в него не иначе, как по ее дозволению. И всем, кто осведомлен о недуге, поразившем короля, надлежит никуда из дворца не к отлучаться.

Снова помолчав, она спросила, зло сверкнув глазами:

— Мне говорили, сегодня герцог Эксетер прибыл в Лондон. Это так, милорды?

— Прикажете разыскать его, ваше величество?

— Да, и как можно скорее. А еще… — Коварство отразилось на лице королевы: — А еще найдите и тотчас приведите ко мне миледи Анну Йоркскую. Она в Вестминстере, так что это не составит труда.

Упоминание о старшей дочери Ричарда Йорка, пятнадцатилетней Анне, слетевшее с губ королевы, насторожило многих. Епископ Илийский почтительно осведомился:

— Осмелюсь спросить, госпожа моя, что вы замыслили?

Внимание Маргариты обратилось на монсеньора Буршье, и она мгновенно вспомнила двусмысленное поведение, в котором его не раз уличали. Подстегнутая этими соображениями, почти не сомневаясь, что епископ — предатель, она произнесла, испепеляя его взглядом: