Книга Лилии над озером, страница 70 – Роксана Гедеон

Он ответил, пытаясь говорить почтительно, но в голосе его прорывалось раздражение:

— Благодарю за заботу, мадам Сюзанна, но все это мне не подходит. Я бретонец. И говорить-то толком могу только по-бретонски. Во Франции меня будут считать дикарем. Нет, не хочу я уезжать. Моя земля здесь. Будь что будет, мадам Сюзанна, но нигде в другом месте я не приживусь.

Наступило молчание. Я качнула головой, точно желала сказать, что больше не могу предложить никакого другого выхода. Разыскать Буагарди и попросить его вступиться за Селестэна? Эта мысль была неосуществима. Сейчас, после нападения, графа и сам дьявол не найдет. К тому же, если он еще ничего не знает о промахе Франсины, зачем привлекать к ней внимание? Бог даст, шуаны вообще ни о чем не проведают. Нельзя же было всерьез воспринимать басни о том, что в Бретани и трава, и земля, и деревья рассказывают повстанцам правду.

Завтра надо будет еще раз поговорить с Селестэном насчет отъезда. Конечно, отрываться от родины всегда трудно, но когда речь идет о спасении жизни, до таких ли размышлений?

Я уже шла к себе, когда меня догнал Брике.

— Плохо дело, ваше сиятельство, - сказал он вполголоса. - Очень плохо.

— Что еще такое? - спросила я тревожно.

— Селестэн не сказал вам правды. После боя одного лже-шуана взяли в плен. Уж он-то точно расскажет, кто выдал им путь к часовне. Со дня на день надо ждать беды. Лучше бы Селестэну скрыться.

Я сжала кулаки. Черт возьми, счет действительно шел на часы. Конечно, я буду пытаться уговорить Моана уехать как можно скорее. Но надежды на его согласие было мало. Действительно, так ли уж много бретонцев решаются оставить родные края?

5

Шли дни, но ничего страшного не происходило. Мало-помалу тревоги улеглись. Я стала надеяться, что все обошлось. Франсина приободрилась. Однако Селестэн ходил нахмуренный, с крайне понурым видом, и даже не пытался развеселить жену. Глядя на него, сразу можно было понять, что он ожидает только самого худшего. Но когда я уговаривала его уехать, он почтительно, но резко отказывался.

Работал он в эти дни за троих, брался даже за непосильный труд, словно желал забыться за работой. В конце концов, он почти надорвался после того, как нарубил в лесу вдвое больше дров, чем это было по силам обыкновенному мужчине.

Поэтому, когда наступил день святой Люции и в деревне Сент-Уан открылась заново отстроенная церковь, Селестэн не смог пойти к мессе. А ведь новая церковь - это было событие на всю округу. Бретонцы радовались: наконец-то жителям ферм и хуторов вокруг Лориана не придется больше идти в город или пробираться в лес, в часовню святого Бенедикта, чтобы помолиться Богу. Сент-Элуа в этот день опустел. Я нарядила близняшек, взяла с собой Франсину, посадила на место кучера Брике, и мы поехали в церковь. Дома остался только Филипп, Маргарита да одна-две служанки. Селестэн тоже остался - и потому, что был болен, и потому, что надо было присмотреть за их с Франсиной годовалыми сыновьями.

Назад мы возвращались пешком, чтобы подышать свежим воздухом. Настроение у нас было неплохое. Франсина даже улыбалась, и улыбка очень украшала ее миловидное, хоть и чуть исхудавшее, лицо. Близняшки бежали вперед; мы шли куда более медленно, толкуя о хозяйстве, домашних заботах, женских делах. Сент-Элуа был уже виден, когда я заметила на тропинке, проложенной по склону холма, двух незнакомых людей. Один из них был, кажется, священник - на нем было нечто вроде сутаны, заправленной в сапоги, под сутаной угадывалось оружие. Второй был очень маленького роста, с виду обыкновенный шуан. Он что-то напевал. Прислушавшись, я разобрала слова старой бретонской баллады: