Книга Покорность не для меня, страница 4 – Виктория Свободина

— Ты уверена, что хочешь это сделать? Если нас поймают, никому мало не покажется.

— Я должна забрать свое. Вслух объявить, что я наследница всех банковских филиалов Донгер нельзя — на них наложила руку это семейка предателей Леманов. Даже если и узнают, что я тоже выжила, в лучшем случае дадут опекуна — Дойлера Лемана, и наследства я точно уже никогда не увижу, еще и попаду в полную зависимость от этого подлого тухлого яйца кабукра.

— Не ругайся, — поморщился Лойки. — Нахваталась ты у Гебла этих фразочек.

— В кого ты такой хороший и правильный, а?

— Сам не знаю.

— Ладно, отвлеклись. Универсальные ключи и коды от банковских систем хранения теперь знаю только я. Леманы вряд ли поменяли коды, поскольку не имеют представления об этом семейном секрете. Главная трудность — это живая охрана банка. Могут и не испугаться подростков в масках и с оружием, полезут на рожон, а крови не хочется ни с чьей стороны. Поэтому все нужно продумать до малейшей детали.

— Надо больше техники, — со знанием дела произнес Лойки. — Только на нее денег нет. Того, что мы с тобой собрали из найденного на свалке мусора, недостаточно.

— Знаю. Надеюсь, завтра удастся подзаработать на танцах.

— Это тоже очень рискованно. Поймать тебя могут. Представляешь, что будет, когда все увидят девушку, танцующую прямо на улице.

— Рисковать надо, сам знаешь. Жить в канализации нельзя. Будут деньги, и на них купим все — дом, свободу, независимость.

Лойки печально вздохнул, нашел мою руку и крепко сжал.

— Кушать хочу. У меня живот к спине прилип.

— Я тоже. Пойдем. Мы уже достаточно обсохли. Может, наши товарищи оставили нам что-нибудь перекусить, иначе придется ловить и жарить крыс.

— Фу-у-у.

И вот, уже на следующее утро я с волнением выхожу на “сцену” — крышу невысокого одноэтажного здания на одной из нецентральных площадей города. На мне непозволительно мало одежды. На улицах женщины всегда обязаны быть одеты максимально закрыто, с прикрытыми руками, ногами и волосами — и это в такую-то жару. У меня же волосы распущены и ничем не прикрыты, свободно падают на голые плечи. Волосы — моя гордость: длиной чуть ниже лопаток, гладкие, иссиня-черные, блестящие. На меня уже оглядываются случайные прохожие и тут же останавливаются, раскрыв рот. Нервно тереблю многочисленные звенящие оловянные браслеты на руках и затем расправляю красную длинную широкую юбку с разрезом до бедра на боку. На мне, кроме белья, только эта юбка, красный топик и удобные мягкие сандали без каблука. Живот соблазнительно оголен.

Громко заиграла музыка — это ребята включили мелофон. Поначалу очень нерешительно начинаю танцевать. Даже в моем родном мире то, что я собираюсь показать публике, считается… приватным танцем. Это танец для мужа, для любовника, для публичного дома. На моей погибшей родине девушек с детства учат подобным танцам — учат пластике и, в будущем, для хороших отношений с любимым мужчиной.

Я люблю танцевать, но не думала, что придется делать это ради заработка и на потеху множества глаз — в основном мужских, жадных, раздевающих. В моем новом неприветливом доме мужчин, насколько мне известно, подобными танцами не балуют — девочек ничему подобному тут не учат, это не принято, считается чем-то постыдным и сложным для женского ума.