Книга Фантом, страница 171 – Виктория Побединская

— Договаривай, — глухо заканчивает Шон.

— Ты так боишься оказаться не идеальным, опасаешься все испортить… что именно так и выходит. Шон, ты заслуживаешь самого лучшего, — говорю я, обнимая его одной рукой. — Только пойми, слово «заслуживать» не имеет отношения к любви.

— Кажется, что-то подобное она и пыталась мне сказать, — хмыкает Шон, качая головой. — Разве что в более яростной манере. С летящими в мою сторону предметами.

— И ты не понял?

— Безнадежен! — хмыкнув, трет лицо Шон.

— Ты не безнадежный. А даже если так, это не плохо. Вот я, например, безнадёжный романтик, верящий в любовь. Видишь, час уже перед тобой распинаюсь.

— Думаешь, получится?

— Думаю да. — А потом тихо добавляю, кивая на дату, напечатанную черной краской на билетах: — Исправь все, пока у тебя есть время.

Шон заглядывает мне в глаза. И кажется, мы наконец понимаем друг друга. До последней буквы.

* * *

Спустя час, когда сумки собраны, я обнимаю Шона на прощанье. У входа останавливается такси.

— Я знаю, ты ее найдешь, — шепчу я, крепче сжимая ткань его куртки. — Только береги себя, ладно.

Шон кивает, отстраняет меня и, глядя в глаза, говорит:

— Оно не для меня.

Я ошарашенно замираю.

— Что?

— Я вызвал его для тебя.

— Если я все еще военный дезертир, то ты свободна. Отец больше тебя не преследует. Так почему, Виола?

— Что почему? — еле слышно шепчу я, всматриваясь в шоколадные глаза друга, и все равно ничего не могу понять.

— Почему ты все еще здесь, если точно знаешь, где его искать?

Медленно, очень медленно, Шон открывает передо мной дверь такси. Дает время самой принять решение.

Я тянусь к его рукам и сжимаю. Просто, чтобы почувствовать что-то твердое, основательное. Когда кружится голова, лучше схватиться за что-то уверенно стоящее на земле. Шон более, чем подходит.

Боже!

Еще каких-то полчаса назад Шон восхищался моей отвагой, а теперь я стою здесь и… умираю от страха. Я так многого оказывается боюсь.

Боюсь крови и вида медицинских игл, раскалённых сковородок, плюющихся маслом, стрелять из пистолета и сверкающих ножей Ника, боюсь, что никогда не оправдаю чужих ожиданий, а больше, что не оправдаю своих. А ещё мне страшно признаться вслух, что люблю. До безумия. И наконец понимаю, что до ужаса боюсь потерять. Навсегда.

Шон едва заметно улыбается.

Я опускаю взгляд на наши сцепленные руки.

— На вокзал, — командую я водителю. Шон довольно кивает.

Несколько секунд мы молчим и только улыбаемся друг другу. Что тут говорить? Я смотрю на него и хочу запомнить этот миг, чувствуя, что сейчас расплачусь. Поэтому в последний раз притягиваю Шона к себе и быстро шепчу:

— Только обязательно отыщи ее.

— Обещаю, — клянется он.

На мягкое сиденье такси я опускаюсь со спокойным сердцем. Шон ее найдет.

Поднимая глаза в потолок машины, улыбаюсь, потому что также знаю, она его не примет. И тогда он попытается снова. Откуда такая уверенность? Потому что я слишком хорошо знаю Шона, чтобы поверить, что он оставит не починенным что-то. Тем более то, что было сломано его руками.

В Эдмундс я попадаю поздним вечером. Странно и жутко одновременно появляться здесь, проходя через центральные ворота, не боясь быть схваченной людьми отца.

Я медленно шагаю вверх по лестнице, точно помня, где был кабинет, деревянная дверь из которого вела в оборудованную для жилья комнату. Отец неделями мог жить в школе, и сейчас мне кажется, Ник не в лаборатории. Он здесь.