Книга Я (не) согласна, страница 14 – Ли Беннетт

— Присаживайся, Мэл, — приказным тоном говорит мать указывая на кресло напротив себя, — нам надо поговорить.

Мда, её тон звучит так холодно, что мне надо было взять с собой шубу. Сухо кивнув, я сажусь туда, куда сказала мать и застываю в ожидании, когда она начнёт говорить. Так надо. И, наконец, повернув голову в мою сторону Лорейн произносит

— Синди рассказала мне кое-что довольно интересное…

— Вот как? — спрашиваю ровным тоном

— Да, — кивает Лорейн, — как оказалось, кое-кто сказал ей, что я — чудесная мать, а Тайлер — великолепный муж.

Я начинаю закипать. Так ведь и знала, что Синди не упустит возможность и посплетничать. Моя мать точно сатана, у неё есть везде уши и глаза. Но ей не удастся вывести меня из себя.

— Так, а что тут интересного? — улыбаюсь, — это общедоступная информация. — продолжаю смотреть на Лорейн и замечаю подобие улыбки, буквально на секунду мелькнувшей, а затем она промакивает губы салфеткой и говорит

— А ты молодец, может, ты и не такая бесполезная трата времени.

— Спасибо, мама. — отвечаю, буквально скрепя зубами. Вот ведь стерва!

— Так, я считаю, нам надо обсудить твои постыдные промахи на благотворительном вечере.

Удивлена ли я таким заявлением? Нисколько. Хм, что же это могло быть? Ну, скажем, тон моей помады не подходил к плотности воздуха? Ну, во всяком случае что-то подобное. Усмехнувшись у себя в голове, решаю вести себя, как того хочет Лорейн

— Да, пожалуйста, мама, — смиренно склонив голову соглашаюсь я, — не хочу тебя снова подставлять.

— Отлично. Начнём с выражения твоего лица. Быть “элегантной” — это не значит быть “скучающей” и никак не “лицо кирпичом”. Это значит выглядеть, как богиня, невероятно.

Ах вот как. Не признали меня на небесах. Позорище, как я вообще ещё живу?

— Прям, как ты. — не спрашиваю, утверждаю.

— Верно, — подтверждает мать, — будь в следующий раз более похожей на меня.

— Конечно, я к этому стремлюсь, — без запинки нагло вру.

А дальше, в течении минут сорока, мне перечисляют все мои “промахи” начиная от того, как я сидела, заканчивая тем, как смотрела на мужа. Я молча терплю все и смиренно соглашаюсь. Понимаю, что этого не избежать. Но разбор “ошибок” не так волнует меня как то, что последует за ним. И только я успеваю об этом подумать, как Лорейн произносит

— Ну, хорошо. Мы всё обсудили, а значит пришло время терапии. — Лорейн поворачивает голову вправо и кивком указывает на тёмно-синюю дверь в конце коридора. Меня мгновенно прошибает потом. Руки начинают трястись, но я пытаюсь это скрыть. Дышать становится тяжелей. Господи, только не “Комната тишины”.

— Я проведу анализ ошибок, — взяв последние силы в кулак говорю ровным тоном, — но прошу, только не в той комнате. — на последнем слове мой голос всё-таки дрогнул.

— Сколько раз мы это обсуждали? — нервно отвечает мать, — только в комнате, лишенной всего, можно начать расти, как личность.

— Мам, у меня клаустрофобия, — пытаюсь вразумить мать, хотя понимаю, что шансов у меня нет, — я не то, что думать не могу в этой комнате, я дышать там через раз могу.

— Глупость какая, милая. Не существует никакой клаустрофобии.

— Но… — начинаю я, но Лорейн не даёт мне договорить, берёт меня за руку и ведёт в комнату. Открыв дверь, я понимаю, что даже не входя внутрь, я чувствую, как стены начинают давить.