Книга Будет больно, моя девочка, страница 7 – Мария Высоцкая

— Ничего рассказать не хочешь? — Марат натягивает перчатку и пялится на меня.

— Абсолютно. Ни-че-го, — бросаю телефон на мат.

— Ты зачем к этой девчонке прилепился?

— Мне просто скучно. Ты же сам видел эту школу.

— Согласен, место тухлое. Но давай мы в этот раз как-то без трэша, что ли… Если нас вышвырнут опять…

— Не вышвырнут. Спокойствие, малыш.

— Зря ты ее искупал.

— Ты когда в блюстители морали заделался? Маме стучишь, — улыбаюсь, — дурочку эту защищаешь…

— Ха-ха, — Марат закатывает глаза и протягивает руки, чтобы я зашнуровал ему перчатки. — Визжала она смешно и, кстати, даже домой не свалила, если ты заметил. Тупо пропустила один урок, а потом пришла, будто ничего не произошло. В сухой форме и даже на макияже.

— Ну вот и забыли тогда.

— Ребята, на ринг давайте! — орет тренер. — Марат сегодня отрабатывает удары.

— Поработаешь грушей, Сенечка, — Маратик подмигивает и стартует в ринг.

— Ты же в курсе, что груша может дать сдачи? — улыбаюсь и захожу следом.

* * *

Домой приезжаю около девяти вечера один. С Маратом мы разбежались сразу после бокса, и, где его черт носит, я не в курсе. Пока вожусь со шнурками на кедах, слышу голоса в гостиной. Судя по басу, дома отец.

Скидываю свои тапки и, накинув на плечо лямку рюкзака, иду в эпицентр шума. В любом случае придется пройти мимо отца, чтобы попасть на лестницу, ведущую в мою комнату.

— Явился!

Отец испепеляет меня взглядом, словно вот-вот растерзает в клочья прямо здесь. В десять такая его уловка еще работала. Было не по себе. Теперь, конечно, фиолетово.

— И тебе привет, пап, — взмахиваю рукой и бросаю рюкзак на диван.

Теперь даже интересно послушать, по какому поводу собрание.

— Второй где? — цедит сквозь зубы отец.

— Без понятия. Меня одного тебе мало? — растягиваю губы в ленивой улыбке.

— Он еще и паясничает, Мира!

Мама стоит позади отца аки каменная статуя. Руки сложены на груди, взгляд куда-то сквозь пространство. Красивая. Холодная. Идеальная статуя.

— Из школы звонили, Арсений.

Тихий материнский голос доносится до меня сквозь возмущения бати.

Ну теперь-то понятно, что он тут так горло рвет.

— Что говорят? — скатываюсь на диван по боковой спинке.

Отец в этот момент идет пятнами. Краснеет весь. Пыхтит как паровоз.

— Что говорят? Что говорят?! Ты у меня сейчас получишь, — хватается за пряжку ремня. — Я тебя сейчас так отхожу!

— Дима, — мама прижимает ладонь к груди, — что ты такое говоришь? Прекрати!

— Хватит с меня этой неблагодарности. Я для них все. Наизнанку выворачиваюсь! Отдых — на тебе, школы по два раза в год менять — без проблем! Шмотки, телефоны, побрякушки эти, — трясет рукой, на которой надеты часы, — а они за это себя как свиньи ведут, Мира. Как свиньи!

Наблюдаю за тем, как ремень отца вылетает из последней шлевки в брюках, с большим интересом. Их с мамой препирания тоже слышу отчетливо.

Когда отец, сжав ремень в кулак, надвигается на меня, живот прихватывает от смеха. Спрыгиваю с дивана и упираюсь ладонями в спинку.

— Пап, не догонишь. Завязывай. Правда…

— Вот чего тебе надо? Чего не хватает, а? Ты в первый же день в школе парня избил, а потом девочку в бассейне чуть не утопил, паршивец.

— Никого я не топил, — пячусь, пока отец продолжает надвигаться.

— А она говорит, что запугивал ее так, чтобы она директору о драке не рассказала. Врет, что ли?