Книга Авалон, страница 42 – Александр Руж

— Вы согласились?

— А что бы вы сделали на моем месте? Конечно, согласился. Сейчас по крупицам восстанавливаю его биографию. И последние дни тоже. Есть договоренность с хирургом, который его оперировал.

— С Р-розановым? Вы с ним встретитесь?

— Вернусь в Москву – встречусь. Он до сих пор переживает случившееся… – Фурманов потер подбородок, заглянул на дно кружки. – Хотите еще коньяку?

— Нет, спасибо. Я согрелся. Даже жарко…

Вадим сидел в продавленном кресле, расслабленный, обвисший. Его уже не морозило, от маковки до пят разлилась горячая, ленная истома. Суставы поламывало, но боль не жгла, а слегка щекотала, от нее даже не хотелось избавляться.

Фурманов убрал бутылку и кружки, подвел черту под разговором:

— Вы, я так понимаю, еще задержитесь в Питере? Тогда я найду способ сообщить вам о результатах беседы с Розановым. Будем держать связь.

— Обязательно. И еще… – Вадим смешался, подумал, что поступает совсем уж неблагоразумно, но досказал: – Вас не затруднит в Москве зайти к Александру Васильевичу Барченко и передать ему от меня привет?

Фурманов непонимающе поднял брови.

— А что вам мешает позвонить ему прямо отсюда? Вот же телефон. – И он показал на аппарат, стоявший у кровати.

Если бы все было так просто! Вадим уже не раз и не два порывался набрать московский номер шефа, но в конце концов отказался от этой идеи. Телефоны особой группы прослушивались людьми Ягоды. Такой звонок мог навлечь неприятности на голову Александра Васильевича и, что было совершенно недопустимо, сорвать задуманную Менжинским операцию. Вадим помнил указание: никакой утечки информации. Он и так подставил себя под удар, выложив Фурманову то, чем не имел права делиться ни с кем, кроме своего немногочисленного эскорта.

А позвонить ох как тянуло! Барченко дал бы дельный совет, направил в нужное русло. Это он умел. Но доверяться проводам в наше время нельзя.

Фурманов, умница, угадал все без лишних разъяснений.

— Хорошо, я зайду к нему. Что еще передать, кроме при… ив… ве… Может, напишете записку, а я занесу?

Вадим отрицательно тряхнул взлохмаченными волосами.

— Если вы с этой запиской попадетесь кому-нибудь в ОГПУ, вам не поздоровится. Передайте ему все, что я вам р-рассказал. А он придумает, что делать, я не сомневаюсь.

— Сложно там у вас! – хмыкнул Фурманов. – Как хотите… Это все?

— Да. Вернее, нет… Спросите у него про Аннеке. Что с ней, где она? Я почти два месяца ее не видел.

— Аннеке? Чуднóе имя… Это ваша невеста?

Вадиму сделалось еще горячее, по венам будто кипяток пошел.

— Не то чтобы невеста, но…

— Да говорите уж как есть.

— Но я ее люблю. И она меня тоже.

Аннеке… Не только имя было чуднóе, но и его носительница. Дикарка с Крайнего Севера, выросшая в лопарском стойбище, среди мхов, оленей и сполохов полярного сияния, она не побоялась круто изменить судьбу и приехать в Москву. И тут между ней и Вадимом, как говорится, возникла химия^[1]. Любовь толкнула их друг к другу. Всего раз они были близки, и с того дня Вадим переменился. Осознал, что эта женщина ниспослана ему фатумом. Но рулетка непредсказуемой фортуны крутнулась в обратную сторону: он сел в тюрьму, потом оказался у Ганнушкина, а после Менжинский, Ленинград и так далее. Аннеке к нему не допускали, и он ни словом не заговаривал о ней, опасаясь, что это может ей навредить. Однако ждать стало невмоготу. Если не увидеться, так хотя бы весточку от нее получить…