Книга Свора: Твой сосед, страница 103 – Рея Бёрн

— Я должен был услышать раньше, — шепчет он, и нога стучит и стучит по полу.

— Ты пришёл почти сразу же.

— Я пришёл, когда он уже сломал тебе пальцы.

— Но ты пришёл.

Он поворачивает голову. Смотрит на меня. В его глазах то, от чего у меня перехватывает горло: голая, незащищённая нежность, от которой его лицо выглядит моложе и мягче и уязвимее, чем я когда-либо видела. А за этой нежностью тёмное и тяжёлое, оскаленное, то, что побежит за человеком в балаклаве и не остановится, если найдёт.

Мужчину с перевязанной головой вызывают. Мы пересаживаемся на два стула ближе. Теперь между нами и дверью кабинета женщина с ребёнком и подросток.

Ребёнок, девочка лет четырёх в розовой куртке, смотрит на Рэма из-за маминого плеча. На татуировки, на голый торс, на тёмные глаза. Мать инстинктивно притягивает ребёнка ближе. Девочка продолжает смотреть. Рэм замечает и, я не готова к этому, поднимает правую руку и шевелит пальцами. Маленький детский жест, совершенно не вяжущийся с его лицом, с кровью на костяшках, с желваками. Девочка прячется за маму и через секунду выглядывает снова. Рэм делает то же движение. Девочка улыбается.

— У тебя кровь на руке, — говорю я.

Он смотрит на свои костяшки, будто впервые замечает.

— Не моя.

— Я знаю.

Он встаёт, идёт к раковине в углу коридора, открывает кран и моет руки долго и тщательно. Вода розовая, и его пальцы, длинные и мозолистые, от которых я теряю способность формулировать, трутся друг о друга под струёй, и я смотрю на его спину, широкую и татуированную, с мышцами, которые перекатываются при каждом движении.

Он возвращается. Садится. Его нога снова начинает стучать. Я кладу свою правую ладонь ему на колено, на дрожащую ногу, под моей рукой его мышца сжимается, дрожь останавливается, не сразу, рывками, как мотор, который глохнет, и замирает. Его рука накрывает мою осторожно, и его большой палец начинает гладить тыльную сторону моей кисти, по костяшке, по венке, по впадинке между пальцами. То же движение, что в столовой, но сейчас, в зелёном коридоре травмпункта, при белом свете, с моими сломанными пальцами и его мокрыми руками, оно значит совсем не то же самое.

Вызывают женщину с ребёнком. Девочка машет Рэму из-за маминой спины. Он поднимает руку коротко, одним жестом.

— Тебе идёт, — говорю я.

— Что?

— Дети.

— Мне не идёт ничего, кроме проблем, — говорит он, но его рот дёргается, и это ближе к усмешке, чем всё, что было за последний час.

— Тогда я подхожу просто отлично.

— Глупая.

— Да, глупая. Рэм.

— М.

— Я открыла дверь, потому что подумала, что это ты.

Тишина. Его палец на моей руке останавливается. Потом продолжает, медленнее.

— Я знаю, — говорит он. И ничего больше. И в этих двух словах всё, что он не произносит: что он писал мне вещи, от которых я потеряла голову, и что я побежала к двери, не посмотрев в глазок, потому что хотела его, и что за этой дверью был не он, и что он это знает, и что живёт с этим.

— Я сглупила, — говорю я. — Ты поставил мне хороший замок, а я даже в глазок не посмотрела, просто открыла, как дура.

— Помолчи.

— Нет, правда. Я с таким же успехом в чистом поле могла бы жить, без стен.

— Камилла. — Он кладёт голову мне на плечо. — Пожалуйста, заткнись.

Его нога снова начинает дрожать. Я не убираю руку.