Книга Свора: Твой сосед, страница 50 – Рея Бёрн

— Очевидно, эмоциональная нагрузка превысила предел упругости.

— Маратик, иногда я думаю, что ты был зачат на олимпиаде по физике.

— Невозможно. Мои родители познакомились на соревнованиях.

— По физике?

— По кикбоксингу.

Дэн кивает с уважением.

— Это многое объясняет.

Санёк фыркает.

— Например? Его любовь к кикбоксингу?

Я кладу вилку на поднос. Она лежит криво, жалко, с погнутыми зубьями, как насекомое, которое переехали колесом.

— Вы все очень шумные.

Санёк расплывается в улыбке.

— А ты очень тихий. Баланс. Хотя твоё молчание, — он выразительно смотрит на вилку, — весьма красноречиво.

Я не отвечаю, потому что Олег снова произносит её имя, «Мил», гладко, тепло, правильно, и у меня сводит челюсть. Не потому что я имею право. Как раз потому что не имею.

После пар небо рвётся.

До этого оно весь день висит низко, свинцовой крышкой, набухшей влажностью, пахнет железом, тополиными почками и пылью на раскалённом асфальте. А потом щёлк, будто кто-то перерезает стропы, и ливень падает сразу стеной. Не дождь — вода, плотная, тяжёлая, с крупными каплями, которые бьют по крыльцу, по ступеням, по мотоциклам на парковке так громко, что разговоры у входа сбиваются. Асфальт темнеет за секунды, блестит чёрным лаком, и от него поднимается запах горячей пыли, мокрого бетона, бензина и скошенной травы у спорткорпуса.

Я стою у мотоцикла, уже в шлеме, когда вижу её.

На крыльце. Без зонта. Рюкзак на одном плече, куртка застёгнута, наушники на шее, и она смотрит на дождь так, будто это не погода, а уравнение, которое надо решить без права на ошибку.

Рядом Олег.

Разумеется.

У него зонт, чёрный, аккуратный, небольшой, такой, под которым двум людям нужно идти близко, плечом к плечу, локтем к локтю, с запахом чужой куртки у лица и необходимостью подстраивать шаг. Он что-то говорит ей — я не слышу слов из-за дождя, но вижу интонацию по лицу: мягко, правильно, с лёгким нажимом заботы.

Мила смотрит на зонт. Потом на Олега. Потом снова на дождь. И замирает.

У неё всё тело делает этот выбор раньше головы: плечи напрягаются, пальцы сильнее сжимают ремень рюкзака, подбородок опускается на миллиметр. Чужому глазу ничего, девочка думает, как добраться до остановки. Моему видно: она выбирает между холодом и чужой близостью.

И меня срывает.

Двигатель рычит так, что воздух у крыльца вздрагивает. Заднее колесо режет мокрый асфальт, брызги летят в стороны, вода хлещет по визору, по рукавам, по джинсам, забивается под воротник, и байк встаёт у ступеней с коротким визгом тормоза. Несколько человек отшатываются — Санёк бы сказал «эффектно», Дэн — «административно наказуемо».

Мне плевать.

Снимаю шлем. Дождь сразу бьёт по волосам, стекает за воротник кожанки, вода холодная, но кожа под ней горячая, как после мастерской, когда стоишь слишком близко к горелке.

Мила смотрит на меня. Глаза большие, злые уже заранее, до того как я успел открыть рот.

Хорошо. Пусть злится. Злость ей идёт больше, чем эта чёртова вежливая тишина.

Я стягиваю кожанку — мокрая кожа липнет к футболке, тянет за плечи, и запах поднимается плотный: дождь, бензин, дорожная пыль, сигаретный дым из гаража, нагретый металл, въевшийся в подкладку.

Протягиваю ей.

— Надень.

Она смотрит на куртку так, будто я протянул ей контракт с дьяволом, напечатанный мелким шрифтом.