Книга Свора: Твой сосед, страница 76 – Рея Бёрн

Он слышит. Его глаза закрываются на секунду, а челюсть сжимается.

— Не надо, — говорит он, и голос хрипит, как механизм на износе. — Не издавай такие звуки. Не сейчас.

— Какие?

— Такие, будто тебе плохо от того, что я отошёл.

— А если мне плохо?

Он открывает глаза. Смотрит — и я вижу, чего ему стоит этот полушаг: его руки висят вдоль тела и сжаты в кулаки, костяшки белые, предплечья напряжены. Между нами двадцать сантиметров воздуха, в которых помещается всё его желание, обозначенное натянутой тканью джинсов так однозначно, что он даже не пытается скрыть. И не стыдится. Стоит передо мной возбуждённый, с тёмным лицом, с сорванным дыханием, и не прячет ничего, и от этой открытости у меня перехватывает горло сильнее, чем от поцелуя.

— Мне тоже, — говорит он просто, без игры. — Но я лучше буду полчаса мучиться сейчас, чем увижу в твоих глазах утром что-нибудь, от чего захочу сдохнуть.

Его слова попадают в то место, где стыд и нежность живут в одной комнате и спят на одной кровати. Потому что это не красивая фраза и не благородная поза. Это голос человека, который стоит передо мной возбуждённый до боли — и я вижу эту боль, она в его лице, в сведённых бровях, в тёмных глазах, в том, как он дышит через стиснутые зубы, — и который боится не отказа. Он боится того, что будет после «да», если «да» окажется неправильным. Если утром я посмотрю на него и пойму, что это был сидр, а не я.

Стою у стены. Ноги держат едва, на честном слове и адреналине. Губы пульсируют, набухшие, незнакомые. Между ног мокро, горячо, и это не прекратится ещё долго, и я знаю, что сегодня ночью, за стеной, в своей кровати, буду думать о его бедре, о его голосе, о слове «повреждение», и мне даже не будет стыдно.

— Ты невыносимый, — говорю я, и голос мокрый, и хриплый, и нежный, ненавижу, что он звучит нежно.

Он не улыбается. Смотрит на мой рот — открыто, не прячась, с тем выражением, с которым смотрят на то, что хотят так сильно, что от этого хотения физически больно, — и его челюсть двигается, я вижу, как он сглатывает, как натягивается кожа на горле, и чего ему это стоит.

— Я знаю, как выглядит твой рот после поцелуя, — говорит он тихо, с хрипом на каждом слоге, будто слова проходят через горячий песок. — И как твоё тело реагирует на меня. И мне с этим ехать по мокрому асфальту.

Мы стоим — он в полушаге, я у стены, — и между нами гудит, как провод под напряжением, которого нельзя касаться, но от которого нельзя отойти.

Потом он протягивает руку. Ладонью вверх.

Я кладу в неё свои пальцы, и он сжимает их, каждый палец отдельно, как будто пересчитывает и запоминает, и ведёт обратно.

Когда мы входим в свет гаражей, я будто оказываюсь в другой вселенной. Только что я находилась там, где не было никого, кроме него и меня, а теперь я снова часть живого механизма, где каждый винтик и каждый орган живёт своей жизнью, и им нет никакого дела до того, что мой мир перевернулся с ног на голову. За редким исключением.

Аня смотрит на мои губы внимательно, почти профессионально, как визажист оценивает чужую работу, и медленно поднимает обе брови.

— Ого.

— Молчи.

— Я памятник молчанию.

Рэм отпускает мою руку медленно, нехотя, и уходит к мотоциклу. Не оборачивается. Я смотрю ему в спину и вижу, как он расправляет плечи, перекатывает шею, сжимает и разжимает кулаки — мужчина, который пытается вернуть себе управление телом, и тело не слушается, он знает, что я это вижу, и всё равно не оборачивается.