Книга Свора: Твой сосед, страница 98 – Рея Бёрн

Я встаю с кровати. Ноги касаются пола, холодного ламината, от которого по щиколоткам идут мурашки, и в голове звенящая ясность. Я знаю, куда иду, и знаю зачем, и рука на дверной ручке, и сердце в горле.

Я не успела надеть сабо. Три стука.

Я замираю. Рука на ручке, пальцы на холодном металле, и стуки пришли не из стены. Из двери.

Не вытерпел. Пришёл сам.

Улыбка расползается по лицу, широкая и глупая, я поворачиваю ручку стального замка, который он поставил своими руками, и открываю, не глядя в глазок, потому что за этой дверью он, потому что моё «не знаю» наконец стало «да».

За дверью никого.

Коридор пустой. Линолеум, тусклая лампа гудит на своей комариной частоте и мигает, дверь Рэма закрыта. Тишина, мёртвая и подъездная, с привкусом хлорки от вымытого пола. Улыбка ещё на лице, глупая и размягчённая, и она умирает медленно, как гаснет экран телефона: сначала тускнеет, потом чернеет.

Я стою на пороге собственной квартиры, босиком, в шортах и топе, с открытым замком, и коридор пуст. Мой мозг перебирает объяснения: ошиблись дверью, соседи, доставка. И ни одно не подходит.

Я делаю шаг назад. Через порог, в прихожую, рука на двери, чтобы закрыть и повернуть два оборота стали. И дверь не двигается.

Не двигается, потому что её держат.

Из слепой зоны слева, из угла между косяком и стеной, выдвигается рука в чёрной тканевой перчатке и обхватывает край двери. Пальцы ложатся на металл аккуратно, с точностью, с которой берут хирургический инструмент. И дверь перестаёт быть моей.

Он заходит, и каждое движение неправильное.

Неправильное, потому что нет спешки. Человек в чёрном, куртка, штаны, балаклава, перчатки, переступает порог так, как входят в собственную квартиру, с весом, распределённым равномерно, с поворотом корпуса, который огибает край двери, не задевая.

Я пячусь. Ноги не слушаются, не бегут, а переступают мелкими шагами, и пятки скользят по ламинату, спина находит стену прихожей, обои, крючок вешалки между лопатками. Дальше некуда, и я сползаю вниз, потому что колени отключаются разом, как электричество. Щелчок, темнота, и я на полу, спиной к стене, с согнутыми ногами, руки не поднимаются, рот не открывается, и лёгкие не работают.

Он закрывает расстояние между нами тремя шагами. Не быстрыми, размеренными, как метроном. И опускается передо мной на корточки, его колени не касаются пола, вес на носках, и равновесие идеальное. В этой выверенности, в этой чудовищной аккуратности ужас, от которого у меня мертвеют кончики пальцев, потому что так не двигается человек, который потерял контроль. Так двигается человек, у которого контроля слишком много.

Его правая рука в чёрной перчатке прижимается к моему рту.

Пальцы обхватывают нижнюю часть лица, подбородок, щёки, губы, и давление ровное, без грубости, и от этой ровности, от этого спокойного методичного прикосновения меня начинает бить крупная дрожь, потому что грубость я могла бы понять, но не это.

Его лицо в тридцати сантиметрах от моего. Свет из коридора падает сбоку, лампа в прихожей не горит, и в тени я не вижу его глаз, не вижу цвета, не вижу зрачков. Только два тёмных провала, которые смотрят в меня не мигая.

Его дыхание проходит сквозь ткань балаклавы, ровное и спокойное, и касается моего лба тёплыми толчками. Он дышит так, будто сидит на скамейке в парке.