Книга Отказался от жены? Верни мне мои семь лет, страница 95 – Майкл Скофилд

— Намного лучше.

Я невольно рассмеялась.

Адриан посмотрел на меня.

— Тебе смешно?

— Немного.

— Я рад, что хоть кому-то.

Он все-таки начал есть.

Через несколько минут сказал:

— Я не хочу, чтобы ты думала, что никто не замечал, как тебе становилось хуже.

— Я так не думаю.

— Я замечал.

— Знаю.

— Но каждый раз принимал объяснение врача.

— Да.

— Усталость — меньше обязанностей. Слабость — отдых. Проблемы с зачатием — новые обследования. Я все время решал следствие, а причина оставалась там же.

Я посмотрела на него.

— Потому что ты не врач и не мастер живой нити.

— Это очень удобное оправдание.

— Я не оправдываю. Но и не буду делать вид, что ты должен был по цвету моего лица определить скрытый модуль брачной печати.

Он молчал.

— У тебя другая ответственность, — продолжила я. — Когда окончательный диагноз стал основанием для развода, ты не проверил его независимо.

— Да.

— Вот за это мы уже говорили.

Адриан кивнул.

— Понимаю.

Мне не хотелось каждый найденный документ снова превращать в суд над ним.

Это было бы таким же искажением, как попытка объявить его полностью невиновным.

Если домовой лекарь не видел скрытый технический слой, почему Адриан должен был увидеть его?

Не должен.

Но когда последствия стали необратимыми, он мог потребовать второе мнение.

Не потребовал.

Этого было достаточно.

После перерыва мы перешли к документам о преемственности.

И вот там появилась Эстелла.

Не буквально.

Сначала на бумаге.

Первые ее письма относились к четвертому году нашего брака.

Никаких требований развестись.

Только вопросы врачу:

«Есть ли медицинские основания считать, что ожидание еще оправдано?»

«Не увеличивает ли длительный бездетный союз риск для здоровья Ливии?»

«Каковы реальные шансы на беременность в течение следующих двух лет?»

Я читала и вспоминала.

В то время Эстелла действительно начала чаще говорить о врачах.

Но напрямую о разводе еще не говорила.

На пятом году тон изменился.

«Совет дома должен понимать, является ли проблема временной или речь идет о постоянном состоянии. Прошу получить окончательную консультацию центрального медицинского отдела».

Через месяц Палата ответила:

«Состояние требует наблюдения. Преждевременно признавать союз безнадежным».

Эстелла отступила.

Еще год.

Потом новое письмо.

К шестому году она уже писала:

«Неопределенность сама становится политической проблемой. Если медицинская вероятность рождения наследника крайне мала, дом должен получить ясный вывод».

Я положила бумагу.

— Она давила.

Адриан не спорил.

— Да.

— Сильнее, чем я знала.

— Да.

— Ты опять не рассказывал.

— Да.

Я даже не стала продолжать.

Все это мы уже обсуждали.

Но документы делали разговор конкретнее.

Эстелла не была женщиной, которая однажды пришла и внезапно сказала сыну бросить жену.

Она годами требовала ясности.

Не потому, что меня ненавидела.

Потому что воспринимала наш брак еще и как механизм преемственности.

Финальное письмо появилось за четыре месяца до развода.

Адресовано Адриану.

«Ты имеешь право любить жену. Но глава дома не имеет права делать вид, что любовь решает вопрос преемственности. Если врачи считают союз окончательно несовместимым, дальнейшее ожидание перестает быть верностью и становится отказом от обязанности».

Я закончила читать.

— Это письмо я видела.