Книга Лето в Российской империи, страница 167 – Дарья Кузнецова, Виктор Фламмер (Дашкевич), Игорь Евдокимов, и др.

Доктор выглядел смущенным. После операции он еще не говорил с Варей, разве только давал указания, и девушка готовилась к худшему. Она была уверена, Лев Иванович скажет ей, что она не способна быть медсестрой, и попросит вернуться домой. Но доктор начал с другого.

— Как вы себя чувствуете, Варвара Дмитриевна? – спросил он.

— Прекрасно, спасибо, – ответила Варя чуть более напряженно, чем ей бы хотелось.

— Я должен перед вами извиниться. Вы так хорошо справляетесь со своими обязанностями и преуспеваете в учебе, что я позабыл о вашей естественной чувствительности. Мне следовало подготовить вас к тому, что вы увидите, и заранее объяснить, что произойдет. Мы не делаем так со старшими ученицами, потому как к моменту, когда их допускают до операции, они успевают насмотреться на раны и кровь. Вы же поступили к нам совсем недавно. И едва начали изучать анатомию.

Варю задело упоминание естественной чувствительности, но внезапное извинение доктора смутило ее и принесло ей облегчение. Значит, он вовсе не считает ее неподходящей!

— Вам не за что извиняться, Лев Иванович. Это все только моя вина и моя самонадеянность. Я увидела то, что не готова была увидеть, но только по собственному упрямству. Это послужит мне уроком не стараться забежать вперед и четко следовать учебному курсу. Я надеюсь, что на следующей операции поведу себя более достойно.

Варя поглядела на стариков, сидящих полукругом, и на кадетов, которые стояли у дверей и о чем-то шептались, смеясь, и вдруг сказала:

— Скажите, вам это не напоминает бальный зал?

— Нет, Варвара Дмитриевна. Ничуть.

В это воскресенье должен был состояться бал у Софи, и Екатерина Антоновна отпустила Варю с учебы на три дня. Старшая медсестра строго наказала ей не переутомляться, памятуя об обмороке, и Варя впервые подумала, как ее хрупкая внешность заставляет людей относиться к ней как к подростку, хоть на самом деле ей было уже почти девятнадцать. Софи и ее родители проводили время за городом, в летней усадьбе. Ее старший брат, любимый ребенок в семье, не так давно женился и тут же позабыл о родителях. Он писал им едва ли чаще, чем раз в месяц, а о визитах и говорить не приходилось. Всего один за все время! Лишенные привычного объекта любви и убежденные в его черной неблагодарности, они обратили свои сердца в сторону Софи. И мать, и отец внезапно разглядели, как талантлива их дочь и какой чудный и легкий у нее характер. Теперь они окружали ее вниманием и буквально заваливали подарками, пытаясь компенсировать этим годы слепоты и отчуждения. Софи была этому рада и одновременно тяготилась этим.

— Знаешь, ведь теперь мне все это уже не нужно, – сказала она подруге в первый же день, когда они остались одни. – Я научилась одиночеству и полюбила его и научилась любить их такими, какими они были со мной всегда. А сейчас я будто живу с совершенно чужими мне людьми, и учиться их любить приходится заново. А для этого уже поздно.

— Я понимаю тебя, – сказала Варя и крепко сжала ее ладонь, как делала в Смольном. – Но не отстраняйся от них. Однажды они уйдут очень далеко, и ты будешь скучать по всему, что с ними связано.

Тут она посмотрела на стол, где громоздились одна на другую три коробки любимых конфет Софи, и добавила:

— Даже по попыткам уничтожить твою фигуру.