Книга Не дёргайся, граф! Снимаю!, страница 57 – Светлана Томская

Я уже заканчивала, когда вдалеке ударил колокол: раз, другой, а потом над городом разнёсся нарастающий перезвон — густой, многоголосый, заполнивший всю улицу.

Я оторвалась от работы, вслушиваясь. А ведь красиво, по-настоящему душевно.

Ещё не стих над улицей гул перезвона, как скрипнула дверь. Вошла Марфа Григорьевна, всплеснула руками.

— Катерина Павловна, вы всю ночь не спали что ли?

— Спала. — Я подняла голову от конторской книги. — Просто встала пораньше. Сейчас досчитаю, немного осталось.

— А я пока скажу девкам, чтобы всё для умывания несли и завтрак. Полдевятого уже. Вы вроде в «Светопись» собирались?

Я с любопытством посмотрела на неё.

— А как ты время определяешь, нянюшка?

— Так колокол же только что к Часам прозвонил, стало быть полдевятого, а в девять будет ещё звон к началу литургии.

Ага. Вот они часы здешние. Надо будет приноровиться.

Я поблагодарила Марфу и уткнулась в записи.

Оставалось подвести итоги. Вчера в кабинете дяди я обошлась без января. И девяти месяцев хватило, чтобы поразить счётом и дядю, и этого важного предводителя. А январь-то оказался самым жирненьким — сто восемьдесят. Вычитает расходы и у нас получается… тысяча сто.

Тысяча сто рублей. Именно столько за десять месяцев Карл Генрихович передал Варваре Петровне, оставив себе только на зарплату и на химикаты. Причём, насколько я понимаю, чтобы получить деньги на химикаты, он каждый раз вынужден был доказывать их необходимость.

Я подчеркнула последнюю цифру. Катин отец вложил в «Светопись» свою долю наследства, если я правильно поняла из ночного разговора. Карл Генрихович честно работал десять месяцев. А эти деньги просто осели в чужом кармане.

Вернулась Марфа Григорьевна на этот раз в сопровождении Глаши. Девушка принесла кувшин с водой. Пока Глаша поливала мне над тазиком, няня достала из сундука уже знакомое мне платье из тёмно-серой шерсти и разложила его на кровати.

Я вздохнула. Началось превращение меня в «сто одёжек и все без застёжек» и вишенкой на торте стал корсет. И это мне теперь придётся терпеть каждое утро? А ведь здешние дамы должно быть не задумываются об этом. Ходят по балам, по гостям. Не понимаю. Неужели к этому вообще можно привыкнуть?

Впрочем, прежде чем его окончательно затянуть, меня всё-таки накормили и только потом зашнуровали. То, что я съела совсем немного, жизнь не облегчило.

На улице было морозно, но не по-зимнему. Чувствовалось, что дело к весне. Марфа предложила взять извозчика, но я покачала головой.

— Пройдёмся. Недалеко. Моцион полезен.

Няня плотнее закуталась в своё мешковатое пальто.

А я посмотрела на неё, пытаясь понять, знакомо ли ей это слово. Что-то я совсем расслабилась. Ладно с Марфой, а если при ком-то другом не то ляпну?

Но няня покладисто кивнула. Может, и знает. На всякий случай я решила предвосхитить опасность.

— Нянюшка, если я какие-то не те слова применю, поправляй меня, пожалуйста.

— Да откуда ж мне все слова знать? Катя тоже, бывало, то одно, то другое немецкое слово скажет.

— Моцион — это скорее французское.

— Для меня всё одно хранцузское или немецкое. Всё басурмане.

М-да, негусто с подстраховкой. Значит, рассчитывать особо не на кого. Придётся самой следить за каждым словом.

Мы не спеша шли по уже знакомой мне улице, только по другой стороне для разнообразия.