Книга Альпийская охота, страница 53 – Александр Тамоников

Умирать не хотелось. Оперативник зажмурился, вжавшись в скалу, готовясь к самому страшному — страшному удару огромного камня или плиты, от которой хрустнет все тело и он мгновенно умрет, расплющенный, раздавленный. Грохот стих. Тишина, навалившаяся следом, была оглушительнее взрыва. Или я оглох, решил Виктор. Он чувствовал, что где-то еще что-то сыпется, падает, значит, должен быть и шум. Оглох я, что ли? Он подождал с минуту, потом другую. Сверху больше ничего не падало. Жив.

Осторожно сдвинув с головы вещмешок, он приподнял голову. Фонарик, висевший на груди на пуговице, еще горел, но пучок света не пробивал толстый слой клубящейся пыли. Выглянув из-за укрытия, он направил тусклый свет фонарика вперед. Виктор спихнул с себя небольшие камни, стряхнул с плеч и колен пыль и закашлялся. Кашель душил его, пока он не достал из вещмешка чистую нательную рубаху, налил на нее сверху воды и прижал к лицу, сделав, таким образом, фильтр. Кашель прекратился не сразу, но дышать стало легче. В клубах оседающей пыли появились мутные лучики света от фонариков. Буторин устало улыбнулся. Приятно же, черт возьми, радовать товарищей. Например, тем, что он остался жив. Он посмотрел в сторону прохода, где проступали очертания решетки. Она стояла на месте, но в центре ее зияла рваная, дымящаяся дыра. Когда подбежали Шелестов и Сосновский, когда Коган стал деловито осматривать его голову, беспощадно светя фонарем в глаза, Буторин повернулся и, неистово кашляя, стал тыкать рукой в сторону решетки с распахнутой настежь створкой. Буторин откашливался, сплевывая вязкую слюну, полную мокрой пыли, и встал, опираясь на руку Шелестова. Нога вообще-то болела там, где по ней ударил камень, но идти он мог. Ничего, это заживет. Это не смертельно. Главное, что он опять начал слышать голоса. Пока, правда, неразборчиво, гул какой-то, но и он пройдет.

Пыль осела. Тоннель поднимался вверх, и потянуло свежим воздухом. Буторин дышал с хрипом — горный воздух обжигал забитые пылью легкие своей стерильной, нездешней чистотой. Майское солнце, равнодушное к человеческой суете, заливало ярким светом горные вершины Альп, растапливая снежные шапки и наполняя воздух свежестью и влагой. Они шли уже несколько минут и понимали, что идут по какому-то бывшему складу. Вдоль каменных стен стояли стеллажи, грубо сколоченные столы с остатками ящиков, упаковок, кожухов какого-то оборудования, мотков кабелей и проводов с наконечниками. Справа открывалось большое пространство, пещера неожиданно расширилась. Шелестов махнул рукой, и они вошли внутрь.

В нос ударил запах — резкая химическая вонь каких-то дезинфекторов и реактивов. А еще перегретой изоляции и паленой бумаги, которая смешалась с запахом мокрой земляной пыли, свежих кедровых и сосновых дров. Эхо шагов гулко отдавалось под сводами, лучи фонарей метались по сторонам, выхватывая картины панического беспорядка. Оперативники двигались осторожно, хотя было ясно — здесь пусто.

Пещера не расширялась людьми. Это были ее природные размеры и очертания. Несомненно, именно здесь и располагалась лаборатория. То, что еще месяц назад было гордостью рейха — «секретная радиотехническая вотчина профессора Клаусена», — теперь походило на вывороченные внутренности гигантского механизма. Везде царил хаос бегства. Тяжелые железные шкафы были опрокинуты, их дверцы, сорванные с петель, валялись на полу, перегородив проход. Буторин, широкоплечий и молчаливый, носком сапога перевернул груду искореженного металла — это был остов осциллографа, чей экран теперь был безжизненным и разбит вдребезги.