Книга Альпийская охота, страница 63 – Александр Тамоников

— Вы убьете его? — переспросил он. — Без суда? Как собаку?

— А он заслужил, чтобы его судили? — Коган усмехнулся, и усмешка эта не предвещала ничего хорошего. — Суд уже был. В Нюрнберге скоро будет суд. Но если его материалы попадут к тем, кто захочет начать все с начала, — считайте, что суда не было. Что не было ничего. Ни лагерей, ни пепла, ни нашей крови. Они просто спишут это на ошибки молодости и начнут новую гонку. Уже против нас.

Зальцман молчал, вцепившись руками в колени. Костяшки его пальцев побелели.

— Вы согласились, вы добровольно пришли к нам, — продолжал Коган, не глядя на него. — Я вас понимаю, я вам верю. А вот другие? А вы сами себе верите, вы приняли решение. Ведь могут подумать, что вы решили, что с победителями быть выгоднее?

— Нет! — Зальцман выкрикнул это так громко, что француз на заднем сиденье вздрогнул. — Не выгоднее! Я… я не хочу, чтобы это повторилось.

Он перевел дыхание, заговорил тише, но с какой-то отчаянной горячностью:

— Вы думаете, я не понимаю, что вы со мной сделаете после того, как я укажу вам Клаусена? Допросите, проверите, может быть, расстреляете? Я все понимаю. Но Клаусен… он продаст документы американцам. А американцы не знают, что это такое. Они не видели, как горят города. Как люди превращаются в тени. Они думают, что это просто новая игрушка. Новая пушка. Они захотят иметь самую большую пушку. Тем более что она может наводиться без помощи человека, только математически, образно говоря. И тогда…

Ученый замолчал, сглотнул. Ветром ему бросило в лицо прядь седых волос, но он не убрал ее.

— Тогда — новая война, — закончил за него Коган. — Вы это хотите сказать?

— Да. — Зальцман посмотрел на него в упор. — Ваша страна потеряла миллионы. Вы не захотите новой войны. Вы захотите отстроиться, захотите жить. А они — они ничего не теряли. Они не знают цены. Они будут гнаться за превосходством. Этого нельзя допустить.

Коган сбавил скорость, входя в крутой поворот следом за вездеходом, в котором ехали Сосновский и Шелестов. Дорога здесь сужалась, скала нависала над ними серой громадой, влажной и холодной. Где-то высоко, в разрывах облаков, блеснула снежная вершина, ослепительно-белая на фоне бледно-голубого неба.

— Значит, — медленно проговорил Коган, — если я не смогу взять его живым и мне придется его уничтожить… вы готовы на это смотреть? Готовы принять, что ваш коллега, ваш друг, ваш единомышленник сгорит в собственной машине вместе с чертежами?

Зальцман долго молчал. Так долго, что Коган уже решил, что ответа не последует. Но когда машина выползла на очередной прямой участок дороги, немец заговорил тихо, с трудом выговаривая слова:

— Он не друг. Он никогда не был другом. Он был машиной. Идеальным механизмом для производства смерти, как я теперь понимаю. Если его нельзя остановить по-хорошему — значит, надо остановить по-плохому. Я сам приложил руку к созданию нацистской идеологии уничтожения других рас. Мне и отвечать.

Коган бросил на него взгляд. Что-то дрогнуло в его обветренном, усталом лице. То ли уважение, то ли горькая усмешка.

— Вас никто не собирается после этой операции ликвидировать, уничтожать. Глупости какие-то вам в голову лезут. Вы нам поможете, и вернемся назад. А потом вы будете строить новую Германию, новую науку, — сказал он. — Мы не мстим народу, мы хотим наказать только тех, кто совершал преступления против человечности, против нашего народа, народов Европы. За преступления нацистов должны отвечать сами нацисты, а не немцы. Я хочу, чтобы вы это понимали.