Книга Выбор сделает Мальвина, страница 156 – Татьяна Миненкова

Костя не смотрит на меня. Он снова за стеной. Вход туда забетонирован и укомплектован снайперскими винтовками. Я выдаю себя частым дыханием и оглушительным пульсом. И хотя мы оба молчим, эмоции неожиданно для обоих взрываются внутри невидимыми, но яркими фейерверками. Семенов тоже с трудом сохраняет невозмутимость и в конце концов, когда последняя пуговица наконец поддается, он не выдерживает первым:

— Я, кажется, уже говорил, что думаю о твоей жалости, Мальвина.

Его отрешенный взгляд устремлен куда угодно, только не на меня, а тон сухой и резкий, таким, наверное, приговоры смертникам зачитывают. Костя всё ещё принимает мои чувства за жалость. Это злит до искр под веками. Настроение, и без того не самое лучшее, окончательно падает на дно, и я обеими руками толкаю Семенова в грудь.

— Я себя жалею, а не тебя! — выплевываю я, слишком громко в звенящей тишине номера. — Чувства, которые мы потеряли жалею! Жалею впустую прожитый год! А тебя не жалею, потому что ты дурак и эгоист!

Моего толчка Костя, кажется, даже не ощутил, но лицо на мгновение озарилось удивлением. Не уподобляясь мне, он отвечает холодно, но спокойно:

— Чтоб ты знала, Мальвина, для меня это был наипаршивейший год.

— Он мог бы таким не быть, если бы ты позволил мне быть рядом, а не прогнал ничего не объясняя, — парирую я, и чтобы не выдать дрожи в руках, упираю ладони в бока. Но Семенова не впечатлить воинственным видом.

— Вот уж не думаю. — Он проводит рукой по волосам, но непослушная челка снова упрямо падает на лоб. — Жить от неудачной операции к операции и терпеть реабилитацию рядом со мной? Это сделало бы твой год таким же паршивым.

В голосе Кости теперь досада и горечь. Он не хотел говорить об этом, но вынужден. Но даже теперь, зная, каково ощущать его боль, я не могу простить Семенова за тот неправильный и жестокий выбор. В том, чтобы настолько сильно чувствовать и понимать его, иметь право делить страдания на двоих, тоже есть что-то извращенно-восхитительное. И я смогла бы. Знаю, что смогла бы, хоть и страдала бы рядом с ним.

— А ты думаешь он для меня таким не был⁈ — Я задыхаюсь. Обвинения уже скопились плотной пробкой где-то в горле. Сложно определить какое из них наиболее обидное, наиболее резкое, грубое и болезненное, поэтому они столкнулись друг с другом, не выпустив ни одного. И вместо новых инсинуаций, обзывательств и провокаций с губ срывается предательское и тихое: — Лишь воспоминания о той неделе, что была перед ним, позволили мне всё это пережить.

Отворачиваюсь и выхожу из номера, не в силах больше смотреть на его профиль. До боли сжимаю кулаки и кусаю щеку, чтобы не расплакаться. Мы еще увидимся сегодня на работе, но сейчас находиться с Семеновым рядом невыносимо. Мысли путаются разворошенным осиным гнездом, и каждая больно жалит. Одна оказывается по-настоящему болезненной: страшно настолько сильно кого-то чувствовать, любить и понимать. Особенно, когда это понимание не взаимно.

Liar — Davina Michelle

«Брось, Ли, не драматизируй, — бормочет Ринка, пока я меланхолично перебираю вешалки в шкафу в поисках подходящей одежды. — Это всего лишь второй раз, когда ты передумала и Князева все равно не переплюнешь».

Обысков, пожаров и спусков по балконным перилам на сегодня не планируется, поэтому останавливаюсь на бледно-голубой юбке и белой блузке с жемчужными пуговицами.