Книга Выбор сделает Мальвина, страница 180 – Татьяна Миненкова

Причину он поймет сам, а я по пути планирую свой последний и самый важный в жизни допрос. Первое правило: выбить допрашиваемого из зоны комфорта, я уже выполнила. И пока мы, скованные наручниками, шагаем бок о бок, продумываю вопросы. Обернувшись у лифтов, в конце коридора вижу отцовский силуэт, но дверцы уже открылись, и я вхожу вслед за Семеновым, оставив папу без объяснений. Если все закончится хорошо — он поймет, если нет — в подробностях тоже не будет необходимости.

Ловлю странное дежавю: снова лифт, снова Костя лишен возможности сбежать, а мне снова нужны от него ответы:

— Тогда, год назад, — с трудом подбирая правильные слова, начинаю я. — Ты ведь отказался от меня из-за слов отца?

Еще одно правило допроса: показать свою частичную осведомленность. Год назад я понять не могла причины отстраненности Семенова, а сейчас знаю, но не факт, что смогу его разговорить. Тогда это было важно, а сейчас Костя отвечает спокойно и ровно:

— Он сказал, что никогда не одобрит наших отношений и запретил даже приближаться к тебе.

— Вообще-то я всегда поступала наперекор его мнению.

Лифт открывается и перед нами заполненный людьми холл. В толпе легко затеряться, но мы привлекаем немало любопытных взглядов. Я принимаю вид, словно променад в наручниках — наше ежедневное развлечение, Семенов тоже выглядит невозмутимо, продолжая разговор:

— Мне его мнение было важно.

Это легко объяснимо. Для человека, лишившегося родителей, семья важней всего. Костя ценит любое подобие семьи, которое имеет. Куприна и Князевых, ребят из отдела. Тогда почему до сих пор не решился создать свою?

— Понимаю. — Киваю я, когда мы спускаемся на парковку. Войти в положение допрашиваемого и правильно слушать — второе правило допроса. — Поэтому, чтоб ты знал: он изменил свое мнение.

— Я знаю. Мы поговорили сегодня утром, и Малинин сам об этом сказал. — Костя останавливается у Гелендвагена, пока я снимаю машину с сигнализации. — Он даже извинился передо мной, и я эти извинения принял. Только это ничего не меняет, Мальвина. Поэтому, когда мы расстегнем наручники, я уеду, а ты — отпустишь меня, как и обещала.

Хмыкаю, не собираясь больше давать необдуманных обещаний. Открываю перед Семеновым пассажирскую дверцу. Жестом приглашаю его сесть первым, а сама, взбираюсь к нему на колени и, задержавшись там лишь для того, чтобы умышленно мазнуть губами по Костиным губам, перемещаюсь на водительское. Завожу мотор. Молчу.

— Я всё ещё жду объяснений, — с усталой строгостью напоминает Семенов, когда мы выезжаем на дорогу, ведущую в сторону центра.

— То, что я просто не хочу снова терять тебя — не подходит? — Пока я веду машину одной рукой, вторая, сцепленная наручниками с Костиной, спокойно лежит на центральном подлокотнике.

Металл нагрелся от тепла кожи и почти не сковывает движений. Семенову, у которого скованной оказалась единственная рука, должно быть, сложнее, но он никак не комментирует неудобства. Время на часах приближается к одиннадцати. Солнце поднялось выше и одинаково выбелило стеклянные высотки и исторические двухэтажки. Силуэты чаек рассыпались по голубому небу осколками разбитой посуды, которые ветер тщетно пытается собрать воедино. Осколки наших с Семеновым странных отношений такие же, несобираемые. Костя качает головой: