Книга На полпути к падению, страница 10 – Виктория Цой

«Нет, совершенно не скучная», — подумал он, и лёгкая снова улыбка тронула его губы.

Глава 4. Альберт

Глава 4. Альберт

«Я влюбился!»

После того разговора прошло несколько недель. Они иногда встречались в коридоре, пересекались взглядами, здоровались, но не разговаривали, проходили мимо. И каждый раз при виде Ани у Романовского сердце ускоряло темп. Сначала замирало, словно нарочно затаивалось, а спустя всего долю секунды бешено билось. Шагая по школьному, полному учеников коридору, невольно искал её глазами. Зачем? Сам не знал. А если всё же находил, задерживался и отворачивался.

Аня обычно проводила время в компании одноклассниц, в том числе и Иры Селезнёвой — той, что считалась самой красивой среди одиннадцатых. Но Вовка прав: Ира по сравнению с Аней была обычной. И будто дело было вовсе не во внешности. Для него это стало открытием, ведь ничего подобного раньше не происходило. Мысленно отругав себя за непонятное увлечение, списал на усталость. В последнее время он работал сверхурочно, а это пять дней в неделю. Мыл тачки до ночи, возвращался домой вымотанный. Валился с ног, едва дойдя до кровати. И всё же новенькая из головы не выходила.

Собираясь утром в школу, Альберт ловил себя на мысли, что думает о ней. Причём, как выяснилось позже, не он один.

— Сегодня я проводил Анечку до дома. Специально ждал ещё один урок, чтобы увидеть. Прелестная девушка!

Парни копали грядки после сбора картофеля на даче у бабушки. Готовили землю к следующему году. С тех пор как они вымахали и стали самостоятельными, вся мужская работа легла в основном на них. Серафима Петровна хоть и относилась к внукам по-разному, пользовалась их помощью одинаково и с огромной радостью. Сам же Альберт никогда бы не стал впахивать на бабку только за одно её отношение к его матери. Даже противился какое-то время. Мать призывала сына к совести, мол, всё равно бабушка в возрасте, помогать надо. А кровь — не вода. Они как-никак родственники.

Погода стояла теплая, солнце пригревало и этого оказалось достаточно, чтобы вспотеть. Альберт снял ветровку, оставшись в футболке и джинсах, вонзал вилы в рыхлую землю. В отличие от влюблённо вздыхающего Вовки.

— Я влюбился. Я влюбился, — мечтательно повторял двоюродный брат. — Жаль, конечно, что ситуация у неё печальная. Отец разорился, оставил её на тётю, которую Аня ни разу не видела.

Историю новенькой Альберт не знал. Там, в столовой, Аня ни слова не сказала про это. Он, конечно, задавался вопросом: с чего вдруг она здесь? Когда там столица, связи, возможности! Но не его дело лезть. В этой грёбаной жизни бывает всё.

— В каком смысле разорился?

— Туманная история. Её отца предал человек, который был его правой рукой. Аня не говорит об этом. Думаю, стесняется.

— Если не говорит, ты тогда откуда знаешь?

— Да так, слышал. Впрочем, это не важно, — поджал губы Вова. — Анечка из-за этого грустит.

Романовский разозлился на того, кто пустил об этом разговор. Он терпеть не мог сплетни, особенно людей, сующих свой нос в чужие дела. Брат жалел её, но ей меньше всего нужна была эта жалость. Был бы он на её месте, точно не стал бы терпеть. Испытывать к кому-то жалость: всё равно что унизить человека. Если Аня не говорила об этом, значит, не хотела, чтобы кто-то знал. И это вызывало уважение.