Книга Добыча хищника, страница 112 – Елена Романова

— Ты… – я смотрю в его глаза, и он ждет: – ты убьешь меня, Тай?

Он коротко целует меня, сладко обхватывая мои губы своими.

— Нет.

— Что?

Вопреки собственному разуму, я начинаю реветь, как идиотка. И ноги едва держат.

Я цепляюсь за его рубашку, а затем по-детски прижимаюсь к нему и громко плачу, в голос.

«Нет… Нет…»

Я снова забираюсь на него, как обезьянка. Рана, зияющая у меня на сердце, затягивается – я снова могу быть слабой, быть прежней.

— Посмотри на меня, Эля, – просит Тай, когда я перестаю вздрагивать.

Я слегка отстраняюсь.

— Еще ничего не закончилось, дуреха.

— Да, – и улыбаюсь, потому что выгляжу, наверняка, безумной: – Ты все-таки любишь меня, Тай.

— Не говори ерунды.

— Любишь.

— О, Халар… – он прикрывает веки. – Нет.

— Обожаешь. Я знаю.

Скрещиваю щиколотки, плотнее прижимаясь к его бедрам. Он такой сильный, что я могу не думать о том, что он устанет меня держать. Я склоняюсь к нему, и мы смотрим друг на друга. Еще никогда я не чувствовала себя такой… любимой.

Он выбрал меня. Наконец, он выбрал.

И это его ирахор.

Вся наша жизнь состоит из выбора.

Иногда последствия бывают непредсказуемыми.

Константин улыбнулся Шилову, который выглядел чересчур бледным.

Свет был приглушен, раздавался звук аппаратуры. Это напоминало превращение задрота Стивена Роджерса в капитана Америку, за одним лишь исключением – Константин мог погибнуть уже спустя секунду.

— Постойте, – полковник остановил Севастьянова, склонился над кушеткой, на которой лежал Суров и сдавлено зашипел: – Время еще есть. Не обязательно делать это сейчас…

— Блядь, – Константин тоже потянулся к другу, приподнимая голову, и шепнул, сохраняя беспечную веселость: – Только не плачь, ладно?

— Придурок! – зрачки Петра расширились, и он резко отстранился и приказал Севастьянову: – Продолжайте!

Константин понимал, что смерть – не такой уж плохой исход. И этот исход его бы устроил, он слишком устал. Да и фраза «выспишься на том свете» сейчас очень уместна. Он хотел освободиться от боли, ненависти и от удушающей злости.

Севастьянов, завернутый в костюм доброго доктора, был сосредоточен на процедуре и почти не глядел на подопытного – какое облегчение. Суров спокойнее воспринимал его холодный профессионализм, нежели волны бушующих эмоций.

В комнате было столько народа, что Суров мог счесть себя суперзвездой.

— Док, – шепнул он, когда взмыленный Севастьянов передал вакцину в руки какого-то профессора медицины, – не могли бы вы сделать мне член потолще, пока я в отключке?

Скрытые под масками лица повеселели, но ненадолго.

— Please, keep an eye on the indicators (Пожалуйста, следите за показателями), – сурово отдернул на ломанном английском какой-то китайский коллега.

— Сейчас вам введут сыворотку, – произнес Севастьянов, – это будет болезненно.

— Без проблем, – Константин уставился в потолок, предоставив медикам делать свою работу: – Надеюсь, я проснусь без этой штуки? – он слабо пошевелил нездоровой рукой с аппаратом Илизарова.

Впрочем, его вопрос должен был прозвучать иначе: «Надеюсь, я проснусь?»

Наверное, все вокруг думают, какой же он смельчак, просто загляденье! Им не понять, что испытывает дух, рвущийся из тела, не способного противостоять врагу. Лучше боль, ад, смерть и агония, чем ничего впереди. Ничего он не вынесет точно. Оно сожрет его, как глухой космос. Безвозвратно.