Книга Сопротивляйся, страница 74 – Мария Летова

В половине пятого, чувствуя себя слегка придурком, подпираю колонну театра. В моих руках букет, рядом со мной пацан лет пятнадцати с букетом поскромнее. На его фоне я выгляжу престарелым дебилом и кривлю губы в кислой усмешке.

— Ладно, – втягиваю в себя холодный, сырой воздух. – Допустим…

Наши дни

Руслан

С непривычки топтаться на открытом воздухе в минус пять становится холодно. Слишком отвык ждать кого-то, на улице или нет, но сейчас ожидание дается легко.

Я знаю, она придет.

— Ф-ф-ф… – дую на замерзшую руку, наблюдая за тем, как у тротуара на проспекте останавливается такси.

Оля выходит из машины и захлопывает дверь, придерживая рукой ворот серой шубы. Пока пересекает площадь, острое чувство дежавю во мне смешивается с пониманием, что мне не нужны воспоминания “юности”. Все это было слишком давно, и это было другое. С тех пор утекло до хрена воды, но одно осталось неизменным – она бы не пришла сюда, если бы я не был ей нужен.

Ее походка, как и всегда, чертовски плавная, как и все ее движения. Это генетика? Если так, то от очень дальних родственников, потому что в своей семье она одна такая. Уникальная. Во всем. Она будто одна из них, а будто сама по себе. Так было всегда. Именно поэтому меня всегда так корежило оттого, что в семье никто и никогда не оценивал ее достижений по достоинству. Родители все принимали, как данность. Она окончила университет с красным дипломом, и гордилась этим за них всех. Как пазл в моей башке складывается картинка. Мишаня редко остается у ее родителей, потому что она не хочет, чтобы он зависал там, где его будут любить меньше, чем он заслуживает.

От этого открытия меня корежит сейчас.

Когда она оказывается рядом, я с трудом беру себя в руки.

Несмотря на двухметровые иголки, которыми она обзавелась за эти годы, вижу перед собой все ту же нежную кожу, полные губы и серые глаза, в которых до хрена вызовов всем и вся, но я знаю, что за этим панцирем моя Оля. Нежная, доверчивая и любящая.

Любимая…

Я и сам был не лучше их.

Твою мать. Какое же я дерьмо.

Боясь, что от цветочных ножек останется труха, передаю ей букет, хрипло говоря:

— Привет.

Глядя на меня из-под ресниц, она забирает цветы. Смотрит на меня, облизнув губы, и этот жест колючим импульсом кусает яйца. Желание прижать ее к себе гложет как никогда. Прижать и сказать, что я всему миру сверну шею, если она об этом попросит. Но ведь она никогда не просила. Почти никогда и ни о чем.

— Привет… – осматривается, опуская глаза на цветы.

Ее волосы распущены и переброшены на одно плечо, на губах красная помада.

Мимо проходит группа возрастных женщин старомодно-интеллигентного вида, и мне достается порция внимания от них. Оля тоже это замечает.

— Кажется, они тебя знают, – говорит тихо.

— Зато я их нет, – протягиваю ей левый локоть. – Пошли?

Я жду этого сильнее, чем новогоднего подарка в пять лет.

Из ее рта вырывается облачко пара. Прижавшись к цветам носом, мучает меня секунду, после чего просовывает руку под мой локоть. Я прижимаю свою к телу, чтобы малодушно дать ей почувствовать себя хотя бы через одежду.

Я получаю еще один разряд по яйцам, когда помогаю ей раздеться.

М-м-м…

Под шубой на ней серебряное блестящее платье чуть выше колена с вырезом до середины спины. В вырезе маячит тонкая линия ее позвоночника под бледной шелковистой кожей.