Книга Ненастоящая семья, страница 68 – Мария Манич

Даже не шелохнулся.

— Гад, — шепчу тихо, склоняясь к самому уху Дроздова.

Любуюсь им, рассматривая, и запоминаю каждую черту, ведь через пару недель я уеду. И как дальше пойдёт наше липовое «не вместе», совсем не понятно… Однако раздражение и обида никуда не делись.

Осторожно выбираюсь из-под Дроздова и спускаю ноги на пол.

На мне его серая футболка, доходящая лишь до середины бедра, и трусики. Моя одежда аккуратно сложена стопкой около рюкзака с фотоаппаратами, а на самом её верху, как трофей, лежит мой лифчик.

По пути в ванную, заглядываю на кухню. Электрический чайник, пачка печенья, в холодильнике обнаружены яйца и немного санкционного сыра. Тарелок всего две, а кружка одна. Небогато.

Настоящая холостяцкая берлога. Или человек просто не страдает вещизмом.

В квартире моих родителей есть всё. От детских игрушек до антикварных тарелок, которые мой прадед вывез из Берлина на своих двоих.

Через двадцать минут, вымывшись ментоловым гелем для душа и обмотавшись широким серым полотенцем, возвращаюсь обратно в комнату. Останавливаюсь в дверях и, придерживая махровый узел на груди, спотыкаюсь о сонные и хмурые глаза Дроздова.

— Проснулся? — интересуюсь наигранно бодро, ступая босыми ногами по холодному полу. — Рано. Мог ещё поспать.

— Чтобы ты по-тихому сбежала, пока я дрыхну? — хрипло интересуется Рома, закидывая руки за голову.

Мышцы на его не прикрытом пледом торсе играют и перекатываются. На рёбрах у него, оказывается, есть татушка, а на согнутой в колене ноге обнаруживается большой шрам. Судя по цвету и степени заживления, получен не так давно.

Рома бесстыдно рассматривает меня в ответ. Скользит взглядом по моим мокрым волосам, ключицам, груди и ниже к голым щиколоткам. Там и зависает. Его кадык недвусмысленно дергается, и я мстительно усмехаюсь.

— Как видишь, я всё ещё здесь. Твой тропический душ — просто фантастика, — говорю, останавливаясь около своей одежды.

— Я планировал сходить туда вместе.

— Как проводил Филатову? Всё прошло успешно? Зашёл на чашечку кофе?

— Она вырубилась на полпути в такси. Ты злишься? Я не мог оставить её одну в таком состоянии. Иди ко мне.

Рома рывком садится и тянет ко мне руки. Делаю шаг назад, увеличивая между нами расстояние, и отрицательно машу головой. Стараясь не смотреть ниже его грудных мышц.

— Нет-нет. Руками не трогать, Дроздов. Поезд ушёл.

Рома в одних чёрных боксерах, а на мне вообще, кроме полотенца, ничего больше нет. Пикантно. Но на свежую голову и обиду, засевшую занозой у меня в душе, будоражит уже не так сильно, как наша вчерашняя фотосессия. Хотя одежды на нас сейчас в разы меньше, и мы оба трезвые. Отдаём отчёт своим действиям, и в восемь утра нам вряд ли помешает ещё какая-нибудь сушёная вобла.

— Ты чего выдумала? Никуда он не ушёл. Я здесь, ты тоже. Я всё ещё хочу тебя, Канарейкина.

— С чем тебя и поздравляю. Надо было брать, когда давали, Ромочка. А сейчас… — Картинно взмахиваю руками, полотенце немного сползает вниз. — Всё уже! Мне пора.

Можешь позвонить своей Татьяне — узнать, как она выжила после восьми шотов текилы.

— Ты ревнуешь, Канарейкина, — не вопрос, а утверждение.

И улыбочка такая довольная растекается на сонной и немного помятой физиономии Дроздова. Ну просто хозяин положения.

— Ещё чего, — фыркаю обиженно. — Мы не вместе, забыл? Мне незачем тебя ревновать.