Книга Приключение в Зиму, страница 2 – Катарина Ёлохова

Дальнейшие события помню очень смутно: меня одолела болезненная лихорадка и жуткие реалистичные видения, в которых меня раз за разом силой берут какие-то мужланы в кожаных доспехах и длинных плащах. Они с восторженными выкриками и радостным смехом насилуют моё тело. Наносят увесистые удары, когда я сопротивляюсь. Вырывают волосы и сдавливают челюсть, когда я слишком громко кричу. А когда они достигают своей извращённой кульминации, залив моё лицо и бёдра омерзительным семенем, вышвыривают меня из кареты в снег и оставляют одну.

И когда я оборачиваюсь вслед уходящей толпе, отчётливо запоминаю одно — как на их красных плащах развивается эмблема золотого дракона.

Вот так, с пережитого в двойном размере ужаса и началась моя новая жизнь в незнакомом и негостеприимном для меня мире.

Я такого даже заклятому врагу не пожелаю. А может, и пожелаю. Время расставить всё по своим местам.

Глава 1 ЛИДА

— Проснулась, наконец, — донёсся до меня грубый мужской голос, полный раскатистого звучания, как только я пришла в себя и завозилась в постели.

Голова нещадно трещит, отдавая жгуче-режущей болью на глаза. Поэтому мне удаётся открыть их, наверное, только с пятой попытки. Открыть и… зажмурить что есть мочи, потому что мой персональный кошмар продолжается: я по-прежнему нахожусь чёрт-те где.

И я бы могла утешиться тем, что меня подобрал сострадательный лесник и унёс в свою сторожку, если бы мой взгляд первым делом не упал на маленькое окно, за которым… порывистый ветер гоняет снег.

А ещё одна преграда к моему освобождению от этих реалистичных галлюцинаций является то, что сидящий около моей постели мужчина заговорил со мной на совершенно незнакомом мне языке, отдалённо напоминающим… немецкий, норвежский или финский? Не могу сообразить.

Да и, по правде говоря, я всегда плохо разбиралась в языках: что в школе, что в университете кое-как сдала иностранные языки на четвёрку. И то в вузе её пришлось практически вымаливать, чтобы не лишиться стипендии. Зато я неплохо ориентируюсь в праве, экономике и искусстве. А особенно в фотографии: мои пейзажные и портретные снимки часто мелькают в модных журналах и на выставках.

Но то, что ещё никак не укладывается в моей голове — почему я понимаю этого высокого и широкоплечего мужчину с выраженными арабскими чертами лица. И говорю на том же языке, что и он. С трудом, но чётко «прокаркиваю» каждую букву:

— Где я? К-кто вы? — хватаюсь перебинтованными ладонями за саднящее горло. И только сейчас, когда захожусь в сильном приступе кашля, чувствую, как мои мышцы и кости истошно вопят от боли.

Такое ощущение, что меня хорошенько так избили. Толпой.

Это Лесник так постарался?

Хотя, зачем ему это делать?

Бессмыслица какая!

Если бы он меня избил, то наверняка не стал бы укладывать на единственную кровать в своей крохотной холостяцкой избушке. И уж тем более не счёл нужным тратить время и силы на меня.

Или… Череп в очередной раз пронзает острой вспышкой боли, а перед глазами раздражающим хороводом мелькают картины того, как меня насилуют. Раз за разом. Раз за разом… До тех пор, пока моя молитва к незримым богам не превращается в отчаянное желание собственной смерти.

Я дёргаюсь, когда Лесник подаёт мне глиняную кружку. Смотрю на него с ужасом, словно мой кошмар, который только что сплясал дьявольскую чечётку на моих нервах, ожил.