Книга Приключение в Зиму, страница 63 – Катарина Ёлохова

Воздух в храме снова приходит в движение, но теперь в нём натянутой струной звенит напряжение.

Пламя свечей вспыхивает нервно, почти исступлённо, отбрасывая на стены пляшущие истеричные тени: это отклик на мой гнев, на ту часть меня, что давно жаждет вырваться наружу.

Мне остаётся лишь стиснуть челюсть, пряча за маской сдержанности полыхающую ярость. И наблюдать, как построенный мной хрупкий мост к наречённой в одночасье рушится.

Я медленно разжимаю кулаки, чувствуя, как под кожей грозно пульсирует сила. Та, что способна поглотить целые миры. Та, которую я тщательно сдерживал всё это мучительно долгое время.

Ради баланса.

Ради порядка.

Радинеё .

Но если моя наречённая станет преемницей Танцующей Погибели, то какой смысл в этом во всём? В сдерживании? В ожидании? Ведь она не просто займёт место Костлявой — она станет ею: её душа постепенно истончится, разрушится, превратив её в нечто отстранённое, меланхоличное, холодное… безжизненное. В то, чем когда-то давным-давно стала сама Многоликая.

И я… не могу этому позволить случиться.

* * *

[1] Ткачихи — те, что прядут чужие судьбы. Райа — прошлое, Майа — настоящее, Гайа — будущее.

[2] Источник — имеется в виду Источник всемирной магии.

Глава 32 ЛИАДА

Сознание возвращается ко мне медленными пульсирующими рывками. Так, словно я угодила в вязкое, но приятно согревающее нечто, которое сначала бережно удерживает меня в восстанавливающей сонной неге, а потом всячески пытается вытолкнут, как чужеродный организм, туда, где всё моё тело пронзает тупая всеобъемлющая боль.

Левитируя на границе между сном и явью я ощущаю, как меня стремительно и при этом очень аккуратно подхватывают чьи-то сильные руки. На мгновение на меня накатывает такое родное чувство, преисполненное надёжностью, защищённостью и теплотой, что мне чудится, будто я пылающей щекой прижимаюсь к крепкой груди Армона. И стоит мне только открыть залитые слезами глаза, как я непременно увижу его хмурое лицо, привыкшее прятать тревогу за мрачной суровостью.

Увижу, как кончики его «вороньих» прядей мягко падают прямиком на бездонные глаза, в которые хочется провалиться, как под лёд, и больше никогда не выныривать с их непроглядных глубин.

Увижу, как упрямая линия его небольших губ слегка изгибается в едва заметной приободряющей улыбке, от которой всегда становится теплее даже в самый лютый мороз.

Сердце сжимается от щемящей тоски и от глупой, отчаянной надежды. И я почти —почти — верю своему воспалённому разуму.

Но тяжёлые, точно налитые свинцом веки поднимаются не навстречу строгому взгляду цвета горького шоколада, а навстречу другому — не столь знакомому, не столь родному. И руки, что несут меня по узкому тёмному обледенелому тоннелю, действительно сильные, но чужие. Они не пахнут хвоей и отголосками цитрусовых. Их категорично перебивает запах снега, кожи и металла.

— Кажется, наша принцесса очнулась, — доносится до меня низкий глуховатый голос, словно сквозь толщу воды. Неего голос.

Я смаргиваю мутную пелену с глаз и фокусирую расплывающийся взгляд. Первое, что различаю во мраке тоннеля и тусклом мерцании факелов, — чёрные пряди волос, ниспадающие на волевой лоб.

Сердце пропускает удар.

Неужели я не признала Армона?

Но стоит только мне разглядеть вторую деталь — холодные сосредоточенные глаза цвета синей стали, — как меня в ту же секунду просверливает разочарование.