Книга Птицеферма, страница 148 – Татьяна Солодкова

Не сразу понимаю, отчего она держит руку у горла, и только потом замечаю, что ее пальцы напряжены – сжимают края разорванного выреза платья. Сглатываю.

Молодая женщина испуганно вскидывает на меня глаза.

— Сапсану не говори, – шепчут, как заклинание, ее мертвенно-бледные губы.

А затем Рисовка, не дожидаясь моего ответа, опрометью уносится прочь по коридору.

Выходит, в то самое время, пока я… Сейчас.

— Гагара, чего топчешься у порога! – доносится из кабинета довольный голос Главы. – Заходи! Заждался тебя.

Если бы я пришла раньше, Рисовка избежала бы своей участи? Или это у них не впервые? Именно она чаще других занимается уборкой комнат Филина. Он говорит, что Рисовка – самая трудолюбивая и чистоплотная. Покорная, выходит.

Вхожу. Сердце гулко колотится. Вонзаю ногти в ладони, чтобы успокоиться. Смотрю в пол. Тошно.

— Подними глаза, – велит Глава. – Хочу видеть твое личико.

«Личико»… Из-за этого уменьшительно-ласкательного слова к горлу подкатывает еще сильнее – от отвращения.

Поднимаю глаза, глубже вонзая ногти в ладони. Боль всегда помогает усмирить эмоции. Нельзя смотреть на Главу с вызовом – будет только хуже.

— Так-то лучше, – комментирует Филин. Рубашка на его груди застегнута не на все пуговицы, волосы на макушке взъерошены. Грудь быстро вздымается – еще не отдышался. Ухмыляется. – Все было добровольно, если ты пытаешься прожечь во мне дыру из-за Рисовки.

Добровольно. Так же как и у меня с Пингвином. Добровольно. Как у Олуши с Момотом.

Поспешно отвожу глаза. Заметил-таки мой гнев, как я ни старалась его скрыть.

— Ну-ну, полегче, – смеется Филин, обходя стол, на котором остаются разбросанные в беспорядке вещи. Значит, на столе… – А может, ты завидуешь? – морщится. – Извини, но я уже говорил, ты не в моем вкусе. Бабы без груди ассоциируются у меня с мальчиками. А я, знаешь ли, гомофоб.

У Главы хорошее настроение. Слишком. А еще блестят глаза. Чересчур блестят. Если бы не Дэвин, я бы не заострила на этом внимание. Но теперь… Да он же под кайфом! В лагере, где ни одно из предоставляемых нам лекарственных средств нельзя использовать как наркотик.

— Я ждал тебя вчера.

— Мне нечего было рассказать, – отвечаю, отводя взгляд. Филин стоит напротив, слишком близко. Мне неприятно на него смотреть.

— А сегодня? – едва не мурлычет. Самодовольный, получивший свое мартовский кот.

Качаю головой.

— По-прежнему ничего.

А в следующую секунду задыхаюсь от того, что Филин резко выбрасывает руку вперед и хватает меня за горло.

— Ты шутить со мной вздумала? – рычит, вмиг утрачивая все свое благодушие. – Я же ясно объяснил, что с тобой будет, если ты не станешь полезной.

Мало мне груди, теперь еще и на шее останутся следы от пальцев.

— Пересмешник приходит и ложится спать, – хриплю, запретив себе вырываться. – Мы почти не разговариваем.

— Только трахаетесь? – морщится. Отдергивает руку. – Наслышан.

Спасибо Чайке – наслышаны все.

Накрываю шею ладонью.

— Перестать? – спрашиваю. Не могу отказать себе в удовольствии.

Получаю пощечину. Плевать, это того стоило.

— Не смей дерзить. – Отряхивает руку, будто запачкался. – Такие, как ты, больше ни на что не годятся, так что отрабатывай. И вызнай, что у него творится в голове, а не только между ног. Ясно?

— Ясно, – повторяю эхом.