Книга Птицеферма, страница 161 – Татьяна Солодкова

На мгновение прикрываю глаза, качаю головой.

— И это ты называешь «добровольно»?

— Как есть. Не говори Сапсану. Не скажешь?

— Не скажу, – обещаю еще раз.

— И все же, – не унимается Рисовка. – Я видела твой взгляд. Ты… осуждаешь?

Это было бы забавно, если бы не было так грустно – Рисовка все еще боится чужого осуждения, здесь.

Женщина, забывшая о себе ради жизни любимого человека, страшится моего осуждения…

Качаю головой.

— Я не осуждаю, – говорю правду. – Я ненавижу. Но не тебя.

Рисовка испуганно моргает, смотрит непонимающе. Однако я не собираюсь ничего объяснять.

— Ну, я пойду? – делает неуверенный шажок к двери.

— Иди, конечно, – улыбаюсь ей. – Заходи, если что-то понадобится.

— Спасибо, – робко улыбается в ответ и исчезает за дверью.

Моя же улыбка сбегает с лица, стоит двери захлопнуться.

Как ни стараюсь, не могу представить, что могла натворить такая, как Рисовка, чтобы заслужить свое заключение здесь. Момот, Ибис, Чиж, Кайра – да. Но Рисовка…

К вечеру снова припускает дождь.

Снимаю не успевшее просохнуть белье уже под мелкими холодными каплями. Места для сушки под крышей нет, приходится развешивать вещи в комнате: что-то – на стул, что-то – на дверцы шкафа.

Только успеваю закончить с «украшением» жилища, как возвращается Ник.

— Привет, – взмахивает рукой.

— Привет, – откликаюсь эхом.

Напарник снова вымок. На ходу сдергивает с себя футболку. Останавливается посреди комнаты, ища взглядом, куда бы ее повесить, но все подходящие места заняты.

— Давай мне, – протягиваю руку. – Если завтра не будет дождя, постираю.

— Угу, – буркает, отдавая мне вещь.

Отходит к кровати, раздевается дальше. Движения резкие.

— Ник, что-то не так?

Поднимает на меня глаза. Усмехается.

— Лучше попробуй вспомнить, что в этом месте так, – язвит. – Кинь мне брюки из шкафа, пожалуйста.

Выполняю просьбу. Ловит на лету.

— Ты злишься, – констатирую.

— Не особо.

— А подробнее? – не отстаю.

Точно чувствую: что-то не так.

— Эм, – сдергивает шнурок с волос, ерошит их пальцами, чтобы скорее просохли, и наконец поворачивается ко мне, – в том-то и дело, что нечего рассказывать. Просто думал сегодня о том, что ты говорила о революции.

— Я это слово не употребляла, – напоминаю.

— Не важно, – отмахивается. – Суть-то одна.

Не спорю, только пожимаю плечами, а потом обнимаю себя руками, не зная, куда их деть. Жду продолжения.

— А еще думал о том, в чем упорно подозревает меня Филин. Ну и тихонько поспрашивал сегодня, как народ относится к Главе. И знаешь что?

— Что?

— А ничего, – разводит руками. – Ни-че-го! Боятся. Вот только не его самого, а того, что большинство на его стороне, вот и не выпрыгивают. А появись кто настойчивый, кто пообещает что-нибудь изменить и попробует это сделать, поддержали бы – и только бы этого венценосного Филина и видели.

Хмурюсь.

— Погоди, теперь что, ты задумал революцию?

— Эм, я бы ее с радостью устроил. – У Ника даже глаза загораются. – Ни черта тут дел не на годы. Филин уже настроил всех против себя своей чрезмерной жестокостью. Подрубил сук, на котором сидит, надеясь, что в случае чего его снова прикроют наркодилеры и перебьют тут всех недовольных. Только не соображает под дозой, что те далеко и на помощь их еще нужно успеть позвать. А местные тут, рядом, и их кроме него тридцать пять человек.