Книга Птицеферма, страница 166 – Татьяна Солодкова

Сова дает распоряжения, кому и что следует сделать во дворе или в бараке в местах общего пользования, а сама закрывается на кухне варить самогон – действо, по мнению большинства, священное.

Варит самогон Сова всегда в одиночестве и никого к себе не подпускает. Вот и сегодня Чайка всеми правдами и неправдами предлагает свою помощь в надежде выведать технологию производства. Но ожидаемо остается с носом – Сова не глупа, чтобы делиться подобными секретами, уменьшая свою ценность в глазах Главы.

Женщины переругиваются: Сова сдержанно, но в своей резкой манере велит Чайке не лезть не в свое дело, а Чайка вопит, что Сова совсем страх потеряла и возомнила себя хозяйкой. В общем-то никто не обращает на них особого внимания – все слышали подобную беседу уже миллион раз. И всем известен ее итог – каждая останется при своем. Чайка, правда, еще не меньше часа будет перемывать косточки пожилой женщине, которая, по ее мнению, живет уже слишком долго.

Когда Сова уходит, все остальные женщины, и я в их числе, разбредаются по своим выделенным участкам работы.

Мне сегодня досталось мытье столовой.

Помещение огромное, и для генеральной уборки тут не помешало хотя бы несколько пар рук. Впрочем, я благодарна Сове за то, что она не снарядила со мной помощниц: провести день в тишине и одиночестве на Птицеферме – подарок.

Морось прекращается только к обеду, и сквозь плотные облака даже проглядывает робкое солнце.

Драю столы, оттирая въевшиеся и заскорузлые пятна, оставшиеся от некачественной ежедневной уборки на скорую руку. Мою стены и окна. Прыгаю по стульям и подоконникам, стараясь дотянуться как можно выше.

Как итог: к вечеру падаю с ног от усталости. А еще даже не добралась до полов.

По моим подсчетам, до ужина еще не меньше пары часов, и я надеюсь успеть все доделать. Подхватываю таз с грязной водой, в которой плавает тряпка, и направляюсь во двор – нужно сменить воду и выполоскать тряпку.

То, что что-то не так, понимаю, едва спускаюсь с крыльца – двор пуст. Валяется второпях брошенная метла, которой, когда я в прошлый раз ходила менять воду, орудовала Чайка. Под бельевыми веревками стоит наполовину загруженный стираными вещами таз, в то время как остальное белье продолжает болтаться на веревках.

Тихо и пусто – зловеще. Будто по двору прошел ураган, сметающий все на своем пути и унесший с собой всех обитательниц Птицефермы.

Странно – словно все покинули двор второпях. Очень странно.

У каждого действия есть свои последствия…

Я не покидаю двор, не иду к Сове, чтобы спросить, что случилось. Списываю странности на свою излишнюю мнительность и решаю продолжить работу.

Выливаю грязную воду, заново наполняю таз запасами из бочки, споласкиваю тряпку. Снова выливаю и наполняю, чтобы на этот раз унести с собой. Поднимаю, прижимая к боку, чтобы не расплескать. Выпрямляюсь в полный рост, поворачиваюсь.

И замираю.

Они стоят у крыльца. Все женщины Птицефермы, не считая Совы, все еще занятой своим делом на кухне. Все: Чайка, Кайра, Майна, Фифи, Олуша, Рисовка, Савка и Лори – восемь. Мой взгляд, как в замедленной съемке, выхватывает лицо каждой. Решительные, а глаза – у всех, кроме, пожалуй, Рисовки, смотрящей себе под ноги, – горящие, жаждущие. В основном лица бледные. Только у Кайры щеки раскраснелись, а глаза пылают пуще других. Оно и немудрено, потому что только у нее в кулаке что-то зажато. Не могу со своего места понять, что это. Точно не нож. Гвоздь? Шило?