Книга Птицеферма, страница 234 – Татьяна Солодкова

Становится сложно дышать. Сердце бьется где-то под горлом.

— Мне жаль. – Голос полковника доносится до меня словно издалека. Молчу, смотрю в лежащий на моих коленях планшет невидящим взглядом.

Столько лет, столько сил – ради чего? Чтобы получить в своем досье короткую запись: «Негодна»?!

Мне больно, горько.

— Все психотерапевты единогласно резюмировали, что ты неспособна вернуться на службу, – продолжает Маккален. – Я предлагал им отправить тебя в отпуск или на больничный. Но они, как один, настаивают, что подобные повреждения психики необратимы. Эмбер, мне правда жаль. Я сделал все, что мог.

Неужели? Всем известно, что когда Георг Маккален чего-то хочет, то он добивается своего всеми правдами и неправдами.

— Я всегда любил тебя как дочь.

А это уже выше моих сил.

Вскидываю на полковника глаза. Хочется реветь, но они, наоборот, сухие до рези.

— А свою дочь вы бы отправили туда? – спрашиваю. – Предположили бы, что вашей дочери будет проще добывать информацию, используя свое тело? – Мой голос напоминает шипение.

У начальника каменное выражение лица.

— Моя дочь не карьеристка, готовая из кожи вон лезть, чтобы выслужиться, – отрезает. Отрезает… все. – Ты хотела показать, как ты крута, и я тебе позволил. Дал тебе шанс и чуть было сам не лишился должности, – продолжает теперь обвинительно. – Я поверил тебе, несмотря на то что Валентайн меня предупреждал, а ты не справилась.

Разлепляю пересохшие губы.

— Валентайн – единственный, кому было не все равно.

— А ему и сейчас не все равно! – рявкает Старик. – Ты будто рождена, чтобы испортить ему жизнь и карьеру.

Это удар под дых. Умелый – точно в цель, по самому больному.

Дыхание перехватывает.

— Ты знаешь, что я прочил его на свое место, когда уйду на пенсию?

Качаю головой: не знала. Впрочем, можно было бы догадаться – Старик слишком многое спускал Нику.

— Думаю, он станет вам достойной заменой, – отвечаю сдержанно. Пусть расценивает как хочет.

— Стал бы, – бросает Маккален и отворачивается, будто ему и смотреть на меня тошно. А до меня только сейчас доходит, что «любил как дочь» сказано в прошедшем времени. Когда-то любил. – Можешь пролистать вниз. Там еще один приказ.

Послушно делаю то, что велено. Тут и правда есть еще один документ. Только это не приказ – это рапорт. «Прошу принять отставку по собственному желанию и прекратить досрочно…»

Сглатываю образовавшийся в горле тугой ком.

Как такое возможно? Жизнь, выстроенная за долгие годы, рушится в один миг, увлекая за собой все, что только может зацепить, как снежный ком.

Возвращаю планшет на стол, чтобы ненароком не разбить, – руки трясутся.

— Из-за того, что его напарником стал бы Даг? – спрашиваю.

Странно. Не верю. Возможно, повод, но не причина.

— Из-за того, что я назвал тебя самым провальным проектом в моей карьере, – отвечает Старик. Жестко. Прямо. Без сожалений.

— То есть Ник знал о моем увольнении еще вчера? – не верю, не могу поверить. Он бы мне сказал.

Маккален морщится, будто съел что-то кислое.

— Я сам узнал официальное решение докторов только утром. Но к этому шло.

Благодарно киваю.

— Спасибо. Я поняла.

Спасибо за правду и за то, что не попытался очернить напарника в моих глазах.

Моего напарника.

Навсегда.

— Документы у Ким забери, – говорит на прощанье Старик. Человек, которого я по-настоящему любила как отца и искренне завидовала его настоящей дочери. – И помни, ты подписала документ о неразглашении.