Книга Глубокий рейд. Голова, страница 23 – Борис Конофальский

«Мурашкина Елена? Неужели она? – но какая ещё Елена могла приехать к нему на дорогой машине с номерами станицы Преображенской? - Вон оно как… Ядрёный ёрш…».

Если учесть ещё, что к этой самой Елене он приезжал с Юнь… то тут уж и вовсе… Кажется, у него снова начинала побаливать голова.

«Ты глянь, не постеснялась… Приехала… И какого же рожна ей надо?».

Хотя последний вопрос был риторический. Аким догадывался, зачем она наведалась.

— Ну ладно, - наконец говорит он сыну, отряхивая перчатками пыль с одежды, - пойдём поглядим, что там за Елена.

Жена выскочила его встречать, у самой глаза с блюдца величиной: ох, Аким, ну и знакомые у тебя. Помогла ему раздеться и при этом не произнесла ни слова. А у Саблина от сердца немного отлегло: если бы вдруг Елена что-нибудь ляпнула Насте… ну, про то, что Аким к ней в магазин не один приходил… так под взглядом жены, пусть бы она при том ничего и не говорила, пластик уже плавился бы.

А тут вроде в глазах супруги больше удивления, чем ещё чего-то.

И после уже вместе они входят в гостиную…

Ну никак, никак Елена не вязалась с казацкой хатой. В магазине дорогих бабских тряпок она выглядела естественно, в ресторане – да, конечно, это её среда, в холле гостиницы и даже у бассейна, едва прикрытая несколькими кусочками тканей, она была бы на положенном ей месте. Но в доме небогатого казака, на краю болота, она, даже без верхней одежды, в комбинезоне, что сидел на ней почти в обтяжку, да в ярких, красных гольфах – сапоги она, как и положено во всяком доме, где нет шлюза-тамбура с нагнетателями и фильтрами для очистки одежды и обуви, сняла в прихожей – выглядела здесь у него… ну, как минимум… неестественно. Неожиданно. И маленькая дочь Акима Наталка сидит у Елены на руках и, даже увидав отца, не побежала его встречать, пригрелась у незнакомой тётки, грызёт что-то… А на столе… весь стол завален разными гостинцами. Тут и яркие тряпки какие-то, шарфы-платки, что ли, носки какие-то цветные, посреди стола стоят красные сапожки детского размера, ну ещё и редких разносолов невиданных половина стола. Консервированные персики, вишня в стеклянной банке, и кое-чего Саблин даже и не видал никогда, кусочки вяленой дыни в коробке, свежие лимоны и яблоки в пластиковых вакуумных упаковках, дорогие сигареты, что обычно курят высшие офицеры, а ещё уже откупоренная бутылка с каким-то спиртным. На столе рюмки, домашние закуски, кружечки для чая. А Елена, не отпуская его дочь, встаёт и, улыбаясь ему так, как будто знает его много лет, вот так просто заявляет:

— Слушай, Аким, твоя Настя так хорошо готовит!

Сразу на «ты»… Ни здрасте, ни до свидания и «Настя так хорошо готовит!».

«Уже подруги, что ли?».

— Да, - соглашается Саблин, а жена его за стол усаживает, тарелку перед ним и рюмку ставит. - Готовит Настасья хорошо, тут ничего добавить не могу.

— Лен, и вот так всегда, - вдруг начинает жена, она говорит с нежданной гостьей так, как будто знает её лет десять уже. – Ушёл в полк – ещё темно было, а пришёл – уже сумерки скоро.

«Быстро бабы дружатся. Казаки так быстро только на войне сходятся, а женщины… Ещё днём не знали друг друга, а тут едва языками зацепились – и всё… Настя, Лена – всё, подруги уже».

— Ой, Настя, ну что ты мне рассказываешь, - Елена снова уселась на своё место, а дочь Саблина от себя всё не отпускает. – Я же сама из казацкой семьи… У мужчин наших вся жизнь такая, они или на войне, или готовятся к ней.