Книга Аэропорт, страница 20 – Борис Конофальский

— Что-то рано степь зацветает. — Сказал урядник Носов, усаживаясь рядом с Саблиным. — Сейчас и саранча, значит, полетит. А потом и прохладненько станет.

— Скорее бы уже, — произнёс второй номер снайперов Серёгин. — Осточертела жарища.

Машина дёрнулась — люди в ней качнулись — поехала вслед БТРам, и колонна второй сотни покатилась в ночь, на выручку своим товарищам, что вели бой в десяти километрах отсюда.

Ночь, двадцать пять градусов, звёзды. Удивительно, как хорошо бывает в степи. Ни пыльцы тебе, ни мошки, ни зноя. Саблин отключил электрику и скинул шлем, который болтался на затылке. Респиратор тоже стащил с лица, дышал полной грудью, этим замечательным прохладным воздухом. Только саранча стрекочет вокруг, летает в свете фар БТРа, её так много, что стрёкот множества крыльев сливается в нудный, непрерывный гул. Она летит к дороге вместе со степным пухом, со всех окрестных пыльных барханов, привлекаемая тучами пыли и шелестом электроприводов. Если бы не саранча, можно было бы думать, что ты в раю. Впрочем, Саблин так и думал, сидя на броне, облокотившись на ствол двадцатимиллиметрового орудия и покачиваясь в такт неровной дороге. Под ребристыми колесами скрипят пыльные наносы, маленькие барханчики, что за ночь собрал на дороге ветерок. Безмятежность. Мерное покачивание и звуки убаюкивают. Так можно и заснуть, но спать нельзя, свалишься с брони. Такое бывало. Не с ним, конечно.

И вдруг зашелестели колёса, инерция качнула его вперёд, бронетранспортёр встал. Сразу сзади его догнала пелена мелкой пыли. Саблин натянул респиратор.

И секунды не прошло, как остановились, а со второго БТРа уже кричат:

— Аким, чего встали-то? Приехали?

— Сейчас, — кричит Саблин в ответ и стучит прикладом по броне. — Вася, чего стоим?

— Пост, — орёт водитель из кабины через открытый люк.

— Пост, — кричит Саблин назад в пыль.

— Сотника на пост просят, — тут же орёт в открытый люк мехвод Вася из БТРа.

— Сотника на пост, — кричит Саблин назад.

«Сотника на пост, — отзываются дальше, и ещё дальше, и ещё, — сотника на пост».

А из темноты в свет фар выходит солдат в пыльнике, с винтовкой, в шлеме, открыто подходит к БТРу и говорит, задрав голову:

— Товарищи сапёры, у вас сигаретки не будет, второй караул без сигарет.

Солдат молодой, вроде, совсем, и Юра ему отвечает с брони:

— А где ты, балда, тут сапёров увидал?

— А, так вы казаки, — солдат приглядывается к эмблеме на броне, — товарищи казаки, дайте сигаретку.

— А где ты, балда, тут казаков увидел, — кричит Зайцев.

Все на броне смеются, солдат стоит растерянный, светит фонариком на броню, а там и вправду две эмблемы казачья и саперная, смотрит молодой солдат на них и не понимает, с кем говорит.

Юра лезет в карман пыльника, достаёт смятую, почти пустую пачку сигарет, протягивает её солдату:

— На, и запомни, мы не просто казаки, пластуны мы.

— Спасибо, пластуны, — говорит солдат, заглядывает в пачку, — что, все мне?

— Бери-кури, до боя не помри, — говорит Юра.

Все опять смеются. Юрка балагур.

— Зря, Юрка, ты его балуешь, — говорит старый казак замком взвода урядник Носов.

У Носова это двадцатый призыв, он всё знает:

— Сигареты у него офицер отобрал, чтобы в карауле не курил.

— Да ладно, пусть покурит, — говорит Юра. — Сам по молодости в караулах мучился без сигарет.