Книга Саранча, страница 26 – Борис Конофальский

— Да, да, да, — есаул даже руки поднял, словно сдавался, — так всё, так. Но казаки хуже баб стали, языками треплют, как помелом машут. Вот если бы дождались окончания следствия и тогда всем бы рты заткнул.

— И что ж теперь делать? — Аким даже не знал, что и сказать.

— Как твой бок, как рука? — вдруг спросил Бахарев.

Тут Аким и пожалел, что не остался в госпитале. Но делать было нечего, и он сказал:

— Да нормально.

Для наглядности пошевелил пальцами.

— Это хорошо… Слушай, Саблин, вот, что я тебе скажу, чтобы поунять весь этот трёп, ты давай, запишись завтра в сводную сотню охотником, добровольцем запишись. Запишешься туда урядником, после уже никто болтать не будет.

— Так мне ж через восемь месяцев только в призыв! — говорит Саблин, уже всерьёз жалея, что выписался раньше времени.

— Да нет, — есаул махнул рукой, — какой призыв, сотню собираем в помощь двум степным станицам. Понимаешь, таких дождей старики отродясь не видали, вся степь в болото превращается, сплошная вода. Две станицы: Карпинская и Нагаево, знаешь, где они?

— Нет, — отвечает Саблин, он и вправду не знал.

— Двести двадцать вёрст от нас на юго-восток, к Енисею, там ложбина, станицы в ложбине стоят, так всю ложбину водой заливает, эвакуировать их нужно, просили помощь. Сами не справляются, и транспорта у них мало, и людей. А дома и хозяйство бросать не хочется людям, сам понимаешь. Вот мы решили послать сводную сотню. Помочь погрузиться да на сухой всё перевезти. Ну, вот и собираем охотников.

Саблин молчит, он даже думать не хочет, как об этом жене сказать.

— Сходи, Аким, — просит Бахарев, — делов-то на три дня. Ну, может, на четыре. А злые языки прищемишь.

— Ну, что ж, схожу, авось работа не велика, но вы с женой моей поговорите, — произносит Саблин с надеждой. — Скажите ей, что это приказ.

— Не-не-не, — есаул опять поднял руки, — вот это уж — нет, брат, лучше не ходи тогда. Я с вашими бабами говорить не буду, желания никакого нет, я на похоронах недавно наговорился. Они ж у вас одна злее другой, не бабы, а сколопендры степные, вам я и приказать могу, и попросить, а с бабами вашими что? Попрошу — она меня пошлёт, а прикажу, так пошлёт ещё дальше. Нет-нет. Это ты сам давай, сам.

Аким опустил лицо, поглядел на свои руки. Не знал он, что делать, но понимал: есаул прав. Нужно ехать и помогать степнякам.

— Ну, что? Едешь? — не давал ему раздумывать Бахарев.

И прав был, чего сидеть-высиживать. И Саблин сказал:

— Поеду.

Ну а что сказать жене, он придумает. Да и придумывать тут нечего.

Он казак, она казачка. Его дело — рейды да войны, её дело — дом и ожидание.

На улицу вышел — опять стоял, удивлялся, дождь не унимался, мелкий, но капал и капал. Он респиратор не стал надевать и очки не стал, сел на мокрое сидение квадроцикла, и тут же на него упало что-то, залетело под капюшон, он вздрогнул, а это, залетевшее под капюшон, ещё стало там биться, шевелиться. Быстро скинув капюшон, он брезгливо трясёт головой, стряхивает с шеи небольшую саранчу.

— Фу ты, зараза, — говорит он, глядя, как насекомое бьётся в луже, — напугала.

Она ведь не только противная, она и кусается ещё.

Он включает двигатель, и тут ещё одна небольшая саранча падает на «приборку» квадроцикла.

Ну, такое уже бывало, он помнил годы, когда саранча засыпала землю, но в те годы не было такого дождя. Он дал «газа» и поехал к дому, старясь не заезжать в большие лужи, чтобы не валить аккумулятор.