Книга Рейд, страница 49 – Борис Конофальский

Червоненко говорил, а на его губах кровь уже. Он кашлянул, на пыльник Саблина, на рукава полетели капли. Вылетели красные, а на грязном пыльнике сразу стали чёрными.

— Молчи ты, сиди, — орёт Аким на него, — и болтает, и болтает, всю жизнь заткнуться не мог, так и сейчас говорит, и пуля его не успокоит. Говорун!

Он встаёт, оглядывается:

— Казаки, подсобите!

Но те сидят в своих лодках, насупились, никто не пошевелился даже, глаз с него не сводят.

— Вот дурачьё, — орёт Саблин, — чего вы? Идите, помогите.

Но они не двигаются.

— К чёрту вас, — ругается Аким и раскрывает «аптечку». Сам приговаривает. — А теперь как учили, как учили. Ты, Юрка не боись, я всё помню, я всё помню.

Первым делом рана: навылет или нет? Он переворачивает Червоненко, на спине огромное чёрное пятно с рваной дырой. Навылет. Ножом начинает резать пыльник, он крепкий, зараза.

— Ты полегче там, — бубнит Юра.

Но Аким его не слушает, распорол ему всю одежду, затем из аптечки он достал большой шприц-тюбик с биогелем и прямо на вытекающую из раны кровь накладывает прозрачную массу. Сверху залепляет всё пластырем. Придавливает рукой слегка. Говорит:

— Так, сзади готово, давай грудь. Ты держись, Юрка, медик говорил, что во вход раны нужно гель через катетер вводить. Больно будет.

— Давай, — шипит Юра, а у самого уже весь подборок в крови.

Через пластиковую трубку, вставленную в рану, он вводит туда остатки геля и тоже залепляет рану пластырем.

Юра уже ни чего не говорит, смотрит осоловело на залитые кровью руки друга.

— Всё, теперь уколы, — продолжает Аким, доставая набор шприцов, — первый обезболивающий.

Прямо через КХЗ он вкалывает иглу в плечо Червоненко.

— Блокатор, — делает второй укол. — Остановит внутреннее кровотечение.

Кидает пустой шприц в лодку.

— Антибиотик.

Ещё один пустой шприц летит в лодку.

После он взял последний шприц он красный, показал его другу:

— Это медицинская кома, Юра, тебя она выключит.

— Я знаю, Аким, — сипит Червоненко.

— Ты не волнуйся, я тебя довезу, ночевать у деда не буду, я эти места и ночью узнаю. Ночью повезу. Мне не впервой. Держись, казак.

— Нам, пластунам, что не смерть — то и ладно, — пытается шутить Юрка. Он дышит прерывисто и часто. При каждом выдохе крови чуть-чуть на плащ капает.

— Верно-верно, — говорит Аким, вкалывая последний препарат другу. — Спи, браток. Я довезу тебя. Доктора тебя на пирсах ждать будут.

Как только Червоненко закрыл глаза, Саблин встал и повернулся к оставшиеся казакам. Хотел было сказать, что ехать нужно домой и немедленно. Да ничего сказать не смог. Все: и Фёдор Верёвка, и Анисим Шинкоренко, и Иван Бережко — все уже стояли в своих лодках. Все держали в руках оружие, и у всех, машинально отметил Аким, оружие снято с предохранителей. Все они с нескрываемой неприязнью смотрели на него.

— Чего вы? — спросил Саблин.

— Вон ты, каков оказался, — вдруг произнёс Верёвка. — А был тихоня да молчун.

— Да чего вы? — не понимал Аким раздражаясь.

А в голове приливами «трансформатор» гудит и гудит. Бесят они его, что их злит, непонятно.

— И куражится ещё, сволочь! — с ехидной весёлостью добавил Мережко. — Побил людей, братов, однополчан и ещё «ваньку» валяет.

— Да вы что, рехнулись! — заорал Саблин, а сам на дно лодки глянул, на винтовку Юры и своё ружье. Его страшно злило это обвинение, аж виски заломило. — Вы что, не видели, это Татаринов их бил, а я только в него выстрелил.