Книга Город Госпожи Забвения, страница 64 – Алекс Феби

Беллоуз сглотнул.

Можно ли своим решением остановить дыхание? У него не было сил совершить что-нибудь активное. Он не мог порезать себе запястья или выброситься за борт. Он не мог совершить никакого действия. А как насчет бездействия? Вот единственное, что он мог совершить в своем теперешнем состоянии.

Кожа на обложке книги была очень хорошей, очень чистой, без всяких порезов, складок или прочих дефектов. Дробленая слоновая кость была белой на этом фоне.

Его брат. Потерянный так давно. Объект издевательств и насмешек.

Если человек задерживает дыхание, то в конечном счете возникает впечатление, что грудь вздулась. Вы можете чувствовать это внутри себя. Она хочет освободиться от застоялого и использованного воздуха. Это похоже на душу, которая довольно много времени провела в материальном мире, а теперь хочет освободиться. И кто знает, что она найдет на свободе? Собрание любящих мертвецов, поколения в процессе создания, желающие поприветствовать ее?

Он расширяется, этот воздух.

Держать что-то внутри себя было выше сил Беллоуза. Одно дело не дышать, и другое – удерживать в клетке что-то, желающее убежать; второе было не по силам ему, и до момента, когда легкие опустеют, когда воздух вырвется из них в мир, оставались считаные мгновения.

Всякая пустота естественным образом заполняется, чтобы это предотвратить, придется приложить усилия. Взять откупоренную бутылку и бросить в море, а вытащишь ее оттуда и увидишь, что внутрь без всяких усилий попала вода, бутылка никогда не вернется без воды внутри. Легкие Беллоуза были подобны пустой бутылке, а воздух – морской воде, и Беллоуз вскоре понял бесполезность отказа от дыхания.

Но подтверждение истинности того или иного факта и радость, с этим связанная, – две разные вещи. Было много такого, что он знал, но отнюдь этому не радовался. Совсем недавно он воображал, что в служении Господину нет ничего, что не было бы совершенным.

Мышление есть разновидность действия, а поскольку мышления в нем не было, то оно перестало действовать. Мальчик, а он с этого момента был мальчиком, стал объектом, который воспринимал: он воспринимал вид книги, ощущение вздувающегося моря и – неожиданно – звук дождя, его холодок на своей плоти.

Внутри была грусть.

Очень сильная грусть.

— Осторожнее, Гэм! Ты его разорвешь!

— Ничего я не разорву. Он же не бумажный, да? Так вот, Малютка Беллоуз, давай-ка вали вниз, а то здесь дождь.

— А остальные? Мы же не можем их там оставить, верно?

— Они все мертвы, Присси. Мертвее они уже не станут, верно ведь?

— Я знаю, но всё же…

— Если тебя это так беспокоит, позови Дашини, пусть поможет тебе сбросить их за борт. Или маму Натана. Или кого-нибудь из экипажа. По идее собака, вероятно, их дожрет. А заодно и с Пэджем может разделаться.

— Щенок мужского пола сделал относительно разумное предположение. Вполне вероятно, что мистер Пэдж несъедобен по причине своих вкусовых привычек в течение жизни, не исключавших поглощение токсичных веществ, которые могли испортить его мясо. Но эти деграданты жаберники похожи на только что извлеченных из скорлупы ракообразных или молочных телят, не видевших солнца, их запах указывает на съедобность. В отсутствие какой-либо пищи, кроме той, что была конкретно отложена для собаки, я могу поглощать то, что позволено, а остальное оставить на соление. У собаки на этот счет нет никаких угрызений совести, могу вас в этом заверить, и в чрезмерных тратах нет никакой нужды.