Книга Город мертвого бога, страница 126 – Алекс Феби

Как известно, Поставщик ничего не делает, если из этого нельзя извлечь хотя бы пару монет, и причина этих его действий заключалась в том, что он знал кое-что, чего не знал Соломон: что Господин очень любит плакс. Ты, может быть, думаешь, что любого ребенка можно заставить плакать, и это действительно так; однако некоторые плачут больше, чем другие, а есть такие, которые плачут даже еще больше, чем эти. Соломон принадлежал к последнему типу – как, очевидно, и ты.

Поставщик знал, что жаберники Господина уделяют плаксам удвоенное внимание, вот почему он так бережно с ним обращался. Зачем Господину плаксы? Видишь ли, детские слезы очень ценная вещь: их можно использовать в самых разных целях – добавлять в зелья, делать на них настойки. Кое-кто говорит, что Господин использует их таким же образом, как купцы пользуются солью: чтобы прибавить вкуса своей еде. Но самое главное – когда ты плачешь, вместе со слезами выходит часть твоей души, часть тебя самого, и чем больше ты плачешь, тем меньше тебя остается внутри.

И Господин знает, как обратить это к своей пользе: он может заключить твою душу в свои заклинания, может забрать тебя и использовать на другой стороне – в мире магии, откуда он черпает свою силу. Так что Соломон, при содействии Господина, плакал так много, что выплакал себя до конца и умер; от него осталась только сухая кожа да кости. Теперь он выполняет поручения Господина на другой стороне, и когда ветер задувает вдоль Стеклянной дороги, можно слышать его долгие, задыхающиеся всхлипы – уже без слез – с той стороны, где он делает работу для своего Господина.

Гэм закивал, подтверждая сказанное Натаном. Плакса положил голову на колени, накрыв их волосами; и если он продолжал плакать, то делал это уже молча.

— Этот рассказ, – произнес Натан, – я посвящаю Джерки Джо.

Поставщик щелкал кнутом, после каждого щелчка наклоняясь, чтобы по очереди огладить бока своих лошадок, словно бы извиняясь; однако сегодня он гнал их быстрее, чем обычно. Когда речь шла о нуждах детей, он не видел смысла спешить, но теперь, когда у него были свои причины торопиться, неспешная рысца его милашек казалась ему недостаточной. Хоть он, кажется, и сожалел о том, что приходится применять кнут, он все равно постоянно их подхлестывал; его утешительные поглаживания становились все менее убедительными, прикосновения все больше походили на шлепки.

Под ними мелькали городские крыши, подрагивая с каждым поворотом колеса. Натан глядел вниз: вот дымовая труба, забитая веточками и перьями, вот квадрат колеблющегося света от свечи в окне мансарды; позднее, когда начали преобладать шпили Торгового конца, тычущие остриями в небо в подражание Господину, показались мостовые, выложенные широкими плитками из стекла или полированного мрамора, в которых отражались шпили и над ними – сама Стеклянная дорога.

И вот внезапно перед ними вырос Особняк, огромный и зловещий. Натан натянул попону на самые глаза, а Присси крепко вцепилась в его локоть.

С самого начала стало ясно, что жаберников обмануть не удастся. Как только повозка завернула на подъездную дорогу (топот копыт стал громче, поскольку лесной покров остался за спиной, а воздух наполнился жужжащим гулом машин), они напряглись, нюхая воздух с задранными к небу лицами. Чем ближе повозка подъезжала к Особняку, тем больше жаберников вылезало из Подпола, и вскоре они начали кишеть повсюду, словно муравьи. Одни оставались сзади, чтобы защищать боковой вход, другие бросались вперед; тускло-зеленые руки дюйм за дюймом появлялись из рукавов, когтистые пальцы хватали в воздухе нечто, для чего они покамест не обрели понимания.