Книга Тень за стеной, страница 50 – Валерий Шарапов

Катерина качнула головой, боясь открыть рот. Борис Ефимович все понял и сжалился:

— Я это тебе просто так, для сведения. И папаша напрасно вопит: и без вскрытия все ясно… Впрочем, это не мое дело. Еще нашатырки?..

…Введенская завершила рассказ, и Сорокин сказал:

— Если я за что и благодарен судьбе – так это за то, что она посылает мне таких, как ты. Катерина, ты незаменимый человек.

— Где уж…

— Там уж. А у нас тут, видишь ли, такое дело. – И он рассказал уже о здешних событиях.

Катерина слушала, слушала, и ее лисьи глаза постепенно расширялись, превращаясь в огромные тарелки.

— Колька Пожарский?!

— По словам Савушкина.

— Погодите. То есть в квартире дочь с отцом, отец ждет посетителя, но уходит вынести мусор и возвращается в тот самый момент, когда Пожарский покидает квартиру?

— Меня там не было, – напомнил Сорокин, – место я не осматривал, Кольку не опрашивал. Что прикажешь тебе отвечать?

— Виновата. Понимаю. А на путях, считаете, – имитация?

— Очень хочу в это верить, – честно признался капитан, – и потому боюсь, что притягиваю угодные мне факты. Симак бы нам не помешал. Там ведь, на путях, много странного, хотя и кровищи достаточно, но как-то уж больно… веером. Допустим, при столкновении это как раз возможно…

— Николай Николаевич!..

— Прости, я кратко, – пообещал Сорокин, – допустим, тело улетело при ударе невесть куда – обходчики могут найти, могут и не найти, к тому же там лесополоса, значит – птицы и звери. Костей немного – положим, растащили, сгрызли…

— Пощадите, мне на сегодня достаточно!

— Но вот в чем сомнение: живая кровь при пониженной температуре, попав на холодный металл, быстро темнеет, такая пленка образуется… Все-все, не буду больше! А тут по-другому вроде бы – идет сгустками, неоднородна, крошится. И запах… Сергеевна! Ну что ты, слушала же Ефимыча, дослушай и меня. У свежей людской крови запах иной, а тут гниль. Да много там чего еще…

Сорокин, налив воды из графина, протянул Введенской, та выпила, шмыгая носом и стуча зубами по стеклу.

— Детка, ты – молодец. Я вот что думаю: иди-ка ты домой, передохни и успокойся.

«Успокойся». Легко старому лису говорить, а как это сделать? В голове уместить все услышанное и увиденное – и успокоиться? Катерина добралась до дома, поцеловала сына, выслушала Натальин отчет, по ее настоянию пожевала картошки и упала на кровать.

Но стоило закрыть глаза – и тотчас в голове начиналось такое, от чего ударяло в смертный пот. То Лиза, живая, в кабинете на опознании, высокомерно улыбающаяся, но голова у нее уже болтается на сломанной шее, как шар на нитке. То Колька Пожарский, идущий по путям как бы к ней, Сергеевне, навстречу. Она видела его как наяву, каждую черточку, выражение лица, видела, что он собирается что-то сказать. Но тут со спины налетает на него ревущая смерть – и разлетается кровь веером, повисают на кустах красные тряпки, и темно в воздухе от гречки, летящей густо, почему-то от земли в небо.

…Наталья потрясла ее за плечо – лицо перепуганное, в руках лекарство:

— Что ты?!

Катерина очнулась, села на койке, машинально провела по подушке – мокрая она, хоть выжимай, то ли пот, то ли слезы. Наталья потрогала ее лоб тыльной стороной ладошки, потом губами:

— Что случилось? Заболела? Кто-то умер?