Книга Тень за стеной, страница 58 – Валерий Шарапов

— Хулиганят, значит. А как?

— А вот так. Ночами булькают чаем, во внеурочное время болтают на отвлеченные темы.

Сержант качнул пером:

— Какие же?

— Производственные!

— Ненаказуемо.

— Это у вас в законах ненаказуемо, а я спать не могу. Чтобы вот этим всем заниматься, есть рабочее время.

— Они шумят?

— Нет, шепчутся.

— Тогда зачем подслушиваете? И что плохого в том, чтобы на сон грядущий подумать о повышении производительности труда, – совершенно не понимаю.

— То, что они думают, я слышу, а услышав, начинаю думать и через это не могу спать. Ясно теперь?

— Так. Более менее, – Остапчук все-таки отложил перо и продолжил: – Поступим так. Я как-нибудь загляну после смены и внушу ребятишкам болтать тише или в рабочее время. Лады?

— Это не то, – подумав, покачал головой Игнатьич.

— Ну, в любом случае не хулиганство. Другая статья. Следующий!

Сивоконь ушел, стуча копытами, и вошла гражданка Стрешнева, Вера Павловна, бывшая учительница. Сама сухонькая, легкая, как листок, но скрипела туфлями по половицам, как молодой слон. Обидчивая.

— Иван Саныч, голубчик. Пропал котик Мефодий. Третьи сутки ищу.

Остапчук привычно обмакнул перо:

— Может, погуляет и придет?

Она, не слушая, продолжала, как бы надиктовывая:

— Серый, с белым галстучком, глаза зеленые с серым, крайне выразительные. Хвост держит приятно, чуть набок…

Гражданка Стрешнева, увлекшись, принялась ходить по кабинету туда-сюда. Чуть дребезжали стекла, перья, пылившиеся в сухой чернильнице на сейфе, «пускали гусара» в нос гипсовому Дзержинскому. Остапчук покорно писал, не вставляя ремарок, фиксируя словесный портрет котика и то и дело ловя ее придирчивый, оценивающий взгляд. Но поскольку почерк у него был неразборчивый, то и Вера Павловна не смогла изыскать, к чему придраться. По окончании «диктанта» сержант отложил перо и сказал:

— Порядок.

— Найдете? – спросила Вера Павловна.

— Поищем.

Она ушла.

Третьей была Клавдия, жена Иванова – электрика из жилконторы, хорошего, отзывчивого мужика, который через свой мягкий характер спивался. Клавдия требовала повлиять на население, которое по любому поводу проставлялось. Эта посетительница не вызывала стрельбы в ухе, но Остапчук машинально глянул на ее ноги. Она тотчас спрятала их под стул, и один полусапожек чиркнул по полу отошедшей подошвой.

«И эта обезножела», – подумал Саныч. Не надо было ему ни на какие курсы следователей, у него и так все было хорошо – и с наблюдательностью, и с интуицией, и со знанием «земли». Массовый отвал подметок у населения мог означать лишь одно событие. И было оно крайне паршивым.

— Чем я-то могу, Клава? Работа такая у парня. Ты его одного усовестить не можешь, как же я могу всех жильцов усовестить?

Клавдия надулась, кивнула. То есть вроде бы согласилась, но обиду затаила. Тогда Остапчук предложил беспроигрышный, хоть и глупый вариант:

— На профком вынеси беду. Пусть они и разберут. Может, мастер что подскажет, он у них дельная баба.

…Девятым, что ли (то есть когда сержант уже надеялся, что в коридоре чисто), протиснулся такой яркий тип, что уже все зубы заныли. Расфуфыренный, как на плакате. Кепка в клетку с таким огромным козырьком, что видать за версту. Пиджак выходной, но мешком, зато клетка яркая, галстук типа «попугай повесился», слишком зауженные брюки, перешитые из галифе. Ну и главное – да, ботинки. Они были остроносые, цвета говяжьей печенки (голодный Остапчук сглотнул слюну), а подметка была замотана проволокой. Усевшись и сказав «спасибочки», парень перешел к делу: