Книга «Я – 11-17…». Ленинградская зима, страница 117 – Василий Ардаматский

— Что приумолкли, орлы? – спросил он командирским голосом.

Никто ответить не успел. Где-то неподалеку грохнул мощный взрыв, дом качнуло, как корабль, пол ушел из-под ног, стол сдвинуло в сторону. Стоявший у двери манекен с грохотом упал. Горин сидел бледный как полотно, уцепившись за ручки кресла. Долматов вжался в угол около изразцовой печки.

Еще одна бомба легла близко – дом снова качнулся, где-то посыпались стекла, а на дворе раздался истерический крик: «Свет! Свет!»

Когда все стихло, Долматов сказал:

— Мне кажется, надо спуститься в убежище.

Почему-то в репродукторе сигнал тревоги не переходил в стук метронома, и воющий звук, казалось, пронизывал все.

— Да, идемте, – неуверенно сказал Смальцов. – Что-то бьют близко…

Им не хотелось показать друг перед другом своего испуга, и они со смехом стали спускаться вниз.

Надпись на двери в подвал «Бомбоубежище» показалась им очень смешной – будто можно от бомбы убежать. В подвале люди грудились возле двери – «хотят успеть выскочить, когда сюда упадет фугаска». Седенький старичок, который сидел в углу и прижимал к груди потрепанный портфель, – «хранит переписку с тещей, умершей в прошлом веке»… Все им казалось достойным их иронии. Они прошли в дальний угол подвала – подальше от всех – и сели там на пустые зыбкие ящики.

— Бумагу, карандаш, и можно продолжить пульку, – сказал Горин, сдавая воображаемые карты.

И снова стали смеяться.

Напротив них у стены сидела старая женщина. Она с горестным изумлением смотрела на веселую компанию.

— Не знаю, кто вы, но хочу, чтобы вы знали: ваше зубоскальство отвратительно, – сказала она тихо. – Отчего это вам так весело?

— А вы что же, уже хороните народ, а заодно и нашу страну? – спросил Долматов.

— Мой муж был старше любого из вас, а сын был еще мальчик… – сказала женщина и отвернулась к стене.

— У меня плоскостопие! Понимаете? – нелепо сказал Горин.

— Пошли отсюда. – Шухмин первый направился к выходу. Тяжелая железная дверь пропустила их со ржавым скрипом.

Горин, Шухмин и Долматов молча шли по тихой и безлюдной улице Желябова, они точно забыли, что тревога не кончилась и хождение по улицам запрещено.

Из ворот вышла и стала на их пути маленькая девчушка.

— Куда идете? Тревога! – крикнула она простуженным голоском.

— Черт с ней, – не останавливаясь, огрызнулся Долматов.

— Что? Стойте! – повысила голос девчушка.

Горин грубо отстранил ее.

В этот момент перед ним появился пожилой мужчина в штатском, с винтовкой за плечами.

— Вы что хулиганите? – спросил он. – Предъявите документы! Леша, задержи остальных! – приказал он кому-то в темные ворота, и оттуда выбежал паренек, который быстро догнал Горина и Шухмина.

Всех привели в подъезд Эстрадного театра, где в вестибюле горел свет. Пожилой мужчина с винтовкой подолгу рассматривал каждый документ. Наконец он снял очки и удивленно уставился на приятелей.

— Что же это вы, товарищи, ведете себя так? – спросил он удивленно, беззлобно. – Война ведь. Час комендантский. И, наконец, тревога объявлена. И люди вы, я вижу, культурные. Как же так?

— Культурные, а толкаются, как последние хамы, – сказала девчушка.

— Виноваты. Сознаемся, – добродушно ответил Долматов. – Если разрешите, мы здесь, на ступеньках, посидим до отбоя.

Только в третьем часу ночи Горин отпер дверь своей квартиры, вошел в переднюю и вскрикнул – прямо перед ним в темноте стояло, чуть покачиваясь, что-то белое. Он поднял трясущуюся руку к выключателю.