Книга «Я – 11-17…». Ленинградская зима, страница 122 – Василий Ардаматский

Взошло солнце. Странно и дико прозвучал сигнал подъема. Ребята, спавшие кучками, прижавшись друг к другу, задвигались, вскакивали, удивленно оглядывались. Коренастый паренек с галстуком на шее начал строить ребят в длинную шеренгу.

— Тетя, можно я пойду на линейку? – еле слышно спросила Клигину девочка с воспаленным лицом и красными глазами. Она стала подниматься, но Клигина уложила ее и плотнее закутала в одеяло.

На лужайке перед станцией слышались веселые ребячьи голоса. Гроза, очевидно, миновала это место, и ребята неплохо выспались. Может быть, они думали, что это военная игра, которую им обещали. Снова раздался сигнал трубы, и ребята побежали к речке.

— Пить… пить… пить… – просила больная девочка.

Клигина взяла у незнакомой женщины бутылку и отправилась к реке. Когда она вернулась, пить просили еще несколько ребят. Они быстро осушили бутылку, и Клигина снова сходила за водой.

Солнце поднималось все выше. Ребята вспомнили о еде, спрашивали, когда завтрак.

Но тут показался поезд…

Он уже был набит детьми из других пионерских лагерей, однако посадили всех ребят и взрослых, а Клигина сумела своих больных даже положить. Ей помогали две женщины – массовик и повариха из лагеря.

Дети сидели не только на скамейках, а сплошь на полу, те, кто постарше, стояли. Поезд шел медленно, часто останавливался, и тогда паровоз протяжно гудел. В вагонах делалось все более шумно – дети шалили, дрались, плакали, просили есть, звали маму, орали. Постепенно все поглотившим звуком стал плач. Взрослые ничего не могли сделать, никакие уговоры не помогали. Только больные ребята лежали тихо на полках, прижатые друг к другу…

Вокзал был полон встречающих родителей – обезумевшие от страха и горя, они метались по перрону, отыскивая своих детей.

Мать маленькой Кати, плача, обнимала и целовала Клигину. Каждый из родителей, кто брал больного ребенка, говорил что-то хорошее, сердечное, все плакали.

До темноты она бесцельно бродила по городу, а потом пошла домой и тотчас легла спать. Сразу как в яму провалилась, но разбудил стук в дверь.

— Ниночка, к вам, извиняюсь, гости пришли, – сказала соседка через дверь паточным голосом.

— Скажите, меня нет дома, – ответила Клигина.

Соседка, засмеявшись, сказала кому-то:

— Слышите? Ее нет дома…

«Змея чертова», – подумала Клигина и в следующее мгновение уснула.

На другой день утром ей позвонил Павел Генрихович. Он был очень вежлив, справился о здоровье и предложил через час встретиться.

— Через час я на месте, – сказал он и повесил трубку.

Клигина вернулась в комнату и долго стояла у окна. Мысль пойти в милицию и все там рассказать уже не раз последнее время приходила в голову, но останавливал страх.

Нет! Не станут они разбираться. Нет! Упрячут в тюрьму – и конец… Но как ей отвязаться от этого дьявола? Послать его подальше, и вся недолга! А если начнет наседать, пугнуть милицией… «Пойду последний раз», – решила она.

Они встретились на углу Гостиного двора, возле Думы.

— Что с вами было вчера? – спросил участливо резидент, но его крупное, грубое лицо было неподвижно.

— Ничего… – удивилась она, подняв домиком густые брови.

— К вам приходил мой человек, он нуждался в ночлеге, а вы даже не впустили его? – Павел Генрихович говорил, казалось, одними губами своего большого рта, очерченного по сторонам глубокими морщинами.