Книга Роковой 53-й. Смертельные игры, страница 226 – Елена Прудникова

Думаю, это и нашли в «ленинградском деле». А иначе почему вернули смертную казнь? Маленков и Берия конкурентов убирали? Окститесь, друзья: разве эти им конкуренты? Кузнецов — Маленкову? Вознесенский — Берии? Очень веселая шутка…

Конечно, иностранцы пользовались ситуацией. Но причины заговоров лежали в некоторых особенностях советского строя.

На девяносто процентов конспирология — это, конечно, шиза. Но заговоры все же случаются — сие есть объективная реальность, спорить с которой бессмысленно.

Сразу после революции их развелось очень много, ибо в России и за ее пределами существовало огромное количество людей, которые не прочь были бы вернуть то, что отняли у них большевики, власть же казалась даже не слабой, а вообще какой-то сюрреалистической. Представители русской верхушки, сумевшие вывести за границы немалые капиталы, слились в экстазе с теми, у кого гадкие большевики отняли деньги, статус, сословные привилегии, как вне страны, так и внутри…

До конца 20-х годов заговорщиков, связанных с прежней Россией, постепенно вылавливали, пока они не закончились — поскольку любая группа, которая убывает и не воспроизводится, когда-нибудь приходит к концу.

Но одновременно формировалась другая питательная почва для заговоров — причем это была система, которая воспроизводилась ровно в той мере, в какой убывала. Называлась она «аппарат ВКП(б)» — пользуясь терминологией Оруэлла, «внутренняя партия», члены которой часто занимали и государственные посты.

Борьба за власть внутри советской верхушки шла с самого начала — и еще какая! Идеи, деньги, характеры переплетались в ней так, как не всякий романист придумает — а если придумает, то его заклеймят как безудержного фантазера.

Первым водоразделом стало отношение к мировой революции и к России в ее контексте. Обозначилось это различие еще летом 1917 года, на VI съезде партии, и затем лишь углублялось. В очень грубом приближении после завоевания власти партийцы-большевики разделились на две группы. Одни считали, что всю силу и энергию партии и страны следует направить на дело разжигания мировой революции, а Советская Россия должна служить лишь вязанкой хвороста для раздувания всемирного пожара. Другие, не отрицая мировую революцию, предпочитали основные усилия направить на то, чтобы привести в порядок доставшуюся им страну. Различие тут чисто психологическое: одни люди предпочитают воевать, а другие строить. Ситуация общая для всех революций, и заканчивается она, как правило, истреблением тех, кто так и не смог успокоиться. Хотя в этот раз дело затянулось на двадцать лет.

Самыми известными представителями первой категории были профессиональный революционер Лев Троцкий, человек с явно демонстративным характером, огромными амбициями и не менее огромными связями, и Григорий Зиновьев, председатель Исполкома Коминтерна и первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б). Прочие, вроде Каменева и Бухарина, являлись больше деятелями «разговорного» жанра, а эти — товарищи чрезвычайно конкретные. Силу они представляли нешуточную.

Первый, как бывший наркомвоен, имел множество сторонников в армии и, по старой памяти, огромные международные связи. Правда, у него была привычка в решающий момент уходить в тень, бросая своих сторонников на баррикады, зато он еще в 20-е годы не стеснялся брать деньги на свою работу у немцев, расплачиваясь оборонными секретами подведомственной ему армии^[177]. Надо полагать, что и на посту председателя Главного концессионного комитета он не бедствовал: концессии — золотое дно! Какие там откаты! Троцкий себе много не брал, основные средства пускал опять же на революционную работу. Чего он хотел — непонятно. Точнее понятно: революция должна продолжаться. И вечный бой, покой нам только снится, и я на красном броневике впереди!