Книга Роковой 53-й. Смертельные игры, страница 82 – Елена Прудникова

Интересно, а кто такие эти самые «мы»? Применительно к Президиуму Совмина заявление Хрущева лишено смысла. Туда входили пять человек: Маленков, Берия, Молотов, Булганин и Каганович. Хрущев, не будучи даже министром, отношения к этому органу не имел, и первое, что с порога спросил бы Берия: «Никита, а ты почему здесь?»

Стало быть, «мы» — это Президиум ЦК, который включал, кроме уже упомянутых, Хрущева, Ворошилова, Микояна, Сабурова и Первухина. Но тогда к чему мудрить? Раз решил Президиум ЦК, так и проводили бы заседание Президиума ЦК, а не расширенное — Совмина. По составу присутствующих эти два варианта не отличаются. А почему они должны различаться, с учетом того, что ни первый, ни второй орган не имел права принимать решения об аресте не только второго лица в государстве, но даже колхозного сторожа?

Оставим пока этот вопрос и попробуем все же разобраться с органом. Никаких сведений о загадочном заседании, как я уже говорила, не имеется — кроме невнятного маленковского листочка. Что странно. Должна была существовать повестка дня, заранее объявленная участникам заседания, и даже если ее изменили — это не повод уничтожать подготовительные документы. О чем должна была идти речь?

Нигде нет ответа. На некоторые размышления наводит машинописная часть «маленковского черновика» — та, где говорится про «МВД над партией и правительством». Может быть, там должен был рассматриваться какой-то вопрос МВД?

Что еще мы знаем об этом заседании? Накануне Берия приехал из Германии, в десять часов выступил с отчетом перед Советом Министров, потом отправился обедать. Заседание Президиума ЦК должно было начаться в два часа дня, а уже в четыре у Берии было назначено совещание с Ванниковым. На все про все оставалось два часа, даже, скорее, полтора — если Хрущев сидел не в Кремле, а в здании ЦК на Старой площади. Что требовало столь срочного обсуждения, что Берия решил втиснуть этот вопрос на следующий день по возвращении в свое и без того плотное расписание? Положение в Германии — что-то такое, что не следовало рассказывать даже Совмину? Едва ли серьезный международный вопрос можно было уместить в столь короткое время. Так что о чем там должны были говорить?

И снова нам на помощь приходят Серго Берия и Руслан Чилачава. Снова в беседе с журналистом Серго приводит подробности, которым он настолько не придал значения, что даже не включил их в свою книгу. На даче, утром или же накануне вечером, он наверняка встречался с отцом и мог знать, какой вопрос будет обсуждаться. И как оказалось, знал.

«В тот день, по предложению отца, было назначено расширенное заседание Президиума ЦК, на котором планировалось обсудить деятельность министра государственной безопасности СССР С. Игнатьева и его заместителя М. Рюмина с целью установления их личной вины в фабрикации ряда дел: мингрельского, ленинградского и т. п. …»

Рюмин к тому времени был уже три месяца как арестован, а Игнатьев еще гулял на свободе. Известно и из других источников, что Берия собирался в этот день потребовать санкции на арест Семена Игнатьева, бывшего министра внутренних дел, бывшего секретаря ЦК, повинного в том, что воскресил в МГБ дух времен наркома Ежова.

А значит, это никоим образом не могло быть заседание Президиума Совмина, поскольку данный вопрос не имел к нему никакого отношения. Речь шла о чисто партийных делах. Согласно постановлению СНК и ЦК ВКП(б) от 21 июня 1935 года, арест коммунистов требовалось согласовывать с партийными организациями соответствующего уровня, специалистов — с их руководителями, а крупных государственных чиновников — с Совнаркомом. (Это, естественно, помимо следственных документов и санкции прокурора. А то у нас до сих пор бытуют странные представления о сталинской юстиции.) Игнатьев к тому времени уже не являлся министром, стало быть, его арест формально не требовалось согласовывать с Совмином. Не было в СССР и такого обычая — защищать снятых чиновников. Потому и в тридцать седьмом году их сначала снимали с работы, а потом уже арестовывали — чтобы меньше согласований.