Книга Молчаливая слушательница, страница 56 – Лин Йоварт

Уже возле фермы Марк прокомментировал занятие:

— Худший час в моей жизни.

— Хуже, чем дома?

— Я имею в виду время за пределами этой чертовой дыры. Да, знаю, я не должен ругаться, но мне плевать. Жду не дождусь, когда сбегу отсюда. – Марк посмотрел на Джой. – Сначала закончу шестой класс. Потом уеду в Дарвин. В университет, если он там есть. Проклятье, да даже если нет!

Угри всполошились.

— Можно с тобой? Мне тогда будет уже четырнадцать…

Марк тихонько засмеялся.

— Конечно. Мы все уедем. И мама тоже. Пусть сам тут мыкается.

Рут ждала в комнате. На удивление, она не спросила, как прошел урок Библии, а сразу поделилась:

— Я размышляла про мистера Ларсена. По-моему, он шпион.

— Шпион? Чей?

Рут задумалась.

— Русских. Или мистера Гульельмо – итальянца, который поселился в доме мистера Твигга после его смерти. В смысле, он иностранец.

— Зачем мистеру Ларсену для него шпионить?

Рут вновь задумалась.

— Возможно, он японец. Или немец.

— Мистер Гульельмо?

— Нет, мистер Ларсен! Ладно, японец – вряд ли. Хотя может работать на японцев. Или на немцев. Или на тех и других. Вот потому-то ему необязательно доить коров, у него и так есть деньги на шоколад.

— Это не объясняет, почему мистер Ларсен звонит с нашего телефона.

Очередная задумчивая пауза.

— Потому что, – наконец ликующе объявила Рут, – миссис Ларсен об этом не знает! И если правительство заподозрит мистера Ларсена, оно будет прослушивать его домашний телефон.

Оба аргумента звучали логично. Если мистер Ларсен действительно шпион, его необходимо остановить. Это положит конец субботним шоколадкам, но шпионы опасны, их следует ловить.

— Вот только мы должны удостовериться, – сказала Рут. – У меня есть план.

Февраль 1983 года

Я стою в широком дверном проеме сарая, подальше от палящего солнца, и борюсь с жуткими воспоминаниями. На искореженных гвоздях висят мешки из грубой ткани и соломенные бечевки; в старом корыте покоятся выцветшие аэрозольные баллончики – точно мертвые солдаты в траншее; грязный брезент наполовину прикрывает груду старых ведер и шлангов; к стене прислонены садовые инструменты – их переплетенные ручки напоминают неловких подростков на танцах; возле кроличьей клетки свалены капканы; из ржавых консервных банок за большим деревянным верстаком торчат не менее ржавые инструменты. Рядом с верстаком стоит запертый на висячий замок металлический сундук. На сундуке, как и на всем остальном, лежит мрачный, въевшийся в каждую пору налет заброшенности.

Единственная чистая вещь здесь – головка топора, поблескивающая в глубине. Я невольно вздрагиваю. Неужели отец продолжал полировать его все эти годы?

Делаю шаг внутрь раскаленного затхлого сарая, и имя, о котором я так долго не разрешала себе думать, наконец срывается с моих губ и с глухим стуком падает на землю.

Венди Боскомб. Бедная Венди. Которую так и не нашли. Ни живую, ни мертвую. Ни с куклой, ни без.

После исчезновения Венди отец больше месяца навещал ее родителей каждый день, чтобы помолиться вместе с ними. Затем он делал это раз в неделю, еще через некоторое время – раз в две недели. Да и позже не проходило и месяца, чтобы он не заехал к Боскомбам помолиться. Он всегда демонстрировал добродетельную и заботливую половину своей натуры – половину доктора Джекила. Они, наверное, испытывали к нему благодарность. Хотя их совместные молитвы были услышаны не больше, чем мои. Интересно, не хотелось ли Боскомбам, чтобы отец перестал их проведывать? Чтобы дал привыкнуть к новой, опустевшей жизни. Бесконечное неведение… Как они спят по ночам?