Книга Под знаком совы, страница 66 – Марина Серова

«Мы хотим, чтобы это место снова стало точкой притяжения, где люди будут получать не просто лекарства, а знания и эмоции. Мы восстанавливаем не стены, а социальные связи. Мы возвращаем городу его историю, но в формате, который будет актуален для следующих поколений».

Я вспомнила, как совсем недавно свежая, сияющая от идеи и победы Аня рассказывала это на сцене с горящими глазами. Ее планы были не просто амбициозными – они были глубоко душевными, продуманными до мелочей. Сердце мое сжалось, будто в тисках.

Аптека же сейчас выглядела именно старой развалиной: облупившаяся штукатурка, заколоченные досками некоторые окна первого этажа, общий вид запустения. Я, подчиняясь импульсу, перешла дорогу и подошла поближе, стараясь не выглядеть подозрительной. Заглянула в пыльное окно. Внутри, в полумраке, виднелись штабеля каких-то стройматериалов – доски, мешки, но было видно, что стоят они здесь давно, покрытые слоем пыли и безнадежности. Никакой работы, никакого движения.

И тут мысль ударила с новой силой: если я все-таки права в своих подозрениях, то тот, кто пытается вывести Аню из игры, абсолютно не заинтересован в создании «живого, дышащего арт-пространства», в «актуальности для поколений». «Вертикаль» худо-бедно работала, катясь по инерции. Аптека же – этот символ будущего Ани – тихо умирала и разрушалась, как и ее мечта. Да и сама работа клиники сейчас вызывала у меня большие сомнения. Возможно, она держалась не на правильных действиях и идеях, а на деньгах того самого тендера, которые теперь, похоже, разворовывались или замораживались.

Очередной порыв студеного, пронизывающего ветра вырвал меня из грустных раздумий, заставив ежиться. Я вызвала такси и поехала домой.

Дорога была слякотной и сырой, точь-в-точь как мое внутреннее состояние. Несмотря на всю внешнюю собранность и холодный азарт охотника, глубоко под пластами логики и действий все еще лежало тяжелое, неотработанное горе. Тоска по подруге, которая была, но которой, возможно, уже нет. Яростная жалость к ней. И чувство вины, что не уберегла.

Когда таксист уже собирался поворачивать в мой двор, я увидела в окно знакомую картину: ряд бурых, не слишком эстетичных, но от этого по-своему милых и живых сосенок и елей, выставленных на продажу у обочины.

— Остановите здесь, пожалуйста. И здесь освобождаемся, – сказала я неожиданно для себя.

Машина притормозила. Деньги списались с карты. Я вышла на холодный воздух и направилась к этой точке стихийной торговли. Мне повезло: продавец, мужичок в ватнике, оказался не слишком общительным, лишь кивнул в ответ на мое «добрый вечер». Поэтому я могла в свое удовольствие, без лишних слов бродить между этими срубленными деревьями, вдыхая горьковатый смолистый запах хвои – единственный по-настоящему зимний запах в этой бесснежной сырости. Он пах жизнью, пусть и оборванной. Я выбрала небольшую пушистую елку, симметричную и упругую. Расплатилась наличными. Продавец молча упаковал ее в сетку, ловко сделав импровизированные ручки из веревки. Я взвалила ее на плечо, ощутив приятную тяжесть и колкость иголок через куртку, и поволокла к себе домой, оставляя на асфальте влажный след и мелкие зеленые иголки. В этом простом ритуальном действии было что-то терапевтическое. Я тащила в свою берлогу кусочек леса, жизни, праздника, которого не было вовне, но который отчаянно требовался внутри.