Книга Под знаком совы, страница 87 – Марина Серова

С этой странной бодрящей смесью вины и энергии я вернулась к ноутбуку и снова погрузилась в цифровые дебри, на этот раз с двумя именами-ключами: Элла Овчинникова и Лиза Петрова. Поиск по первой выдавал скудные свежие крохи: профили в соцсетях, созданные пару лет назад, с идеально подобранными, но безличными фотографиями, несколько упоминаний в контексте «Вертикали». Ничего из прошлого.

Тогда я взялась за Лизу Петрову. Здесь почва была чуть живее, но не намного. Я посмотрела данные по техникуму. Там – да, Лиза Петрова училась. Поступила на два года позже Ани. За исключением обучения в одном заведении, они нигде не пересекались. Наудачу зарылась в данные по медвузу в Москве, где училась Аня. А вдруг? Копала в архивах студенческих газет, в списках поступивших и выпустившихся за те годы. Никакой Лизы Петровой там не было и в помине. Зато на одном из старых заброшенных фотохостингов я нашла альбом с чьей-то студенческой вечеринки. Качество было ужасным, но на заднем плане, в толпе, можно было разглядеть ту же самую девушку с невыразительным лицом. Она стояла в стороне и смотрела не на камеру, а куда-то в центр зала, где, судя по другим снимкам, веселилась и танцевала яркая, заметная компания. И в центре той компании со светящейся улыбкой, с бокалом в руке была Аня. Лиза действительно не была ее однокурсницей. Лиза была тенью. Наблюдателем.

Доказательств криминального прошлого не было. Не было судимостей, скандалов, даже плохих отзывов. Было лишь идеальное, почти пугающее отсутствие. И два факта: она сменила имя и фамилию, и она годами пристально, как коллекционер, изучала жизнь Анны Семеновой, прежде чем появиться в ней. Это был не импульс. Это был долгий хладнокровный план. И чтобы его завершить, ей нужно было убрать с пути не только Аню, но и Антона, который, став ее любовником и союзником, в итоге, возможно, начал понимать слишком много. Или просто перестал быть нужен.

Я принялась расхаживать взад-вперед по кухне, пытаясь упорядочить хаос мыслей. В голове всплывали обрывки алиби Эллы на день смерти Антона. Света упомянула часы с совой. Сова. Мысль, как игла, кольнула память. Я машинально проверила карманы домашних штанов, но они были пусты. Тогда я подошла к шкафу, достала джинсы, в которых была в день осмотра места преступления, и выудила из глубокого кармана небольшой сверток, завернутый в бумажную салфетку. Подвеска-сова Ани.

Я аккуратно развернула ее, держа кончиками пальцев, чтобы не оставить лишних отпечатков. Подвеска лежала на ладони, холодная и почти невесомая. Место крепления к цепочке – маленькое колечко – было разомкнуто, звено деформировано, словно его с силой растащили плоскогубцами или сорвали сильным рывком.

Я вернулась на кухню, к окну, и принялась разглядывать сову в рассеянном матовом свете зимнего дня. Серебро было тусклым, но глаза-жемчужины блестели как-то странно, слишком равномерно и искусственно. Я живо вспомнила, как ювелир Алина Луценко, которая делала для меня серьги с речным жемчугом Ане в подарок, рассказывала об их особенном блеске. «Речной жемчуг, Тань, он другой, – говорила она, вертя в пальцах неровную матовую жемчужину. – Он не кричит. Он светится изнутри, как бы мягко, в рассеянном свете в нем видны все эти микронеровности, глубина. Он живой». А глаза этой совы… они светились по-другому. Их блеск был ровным, почти стеклянным. Я склонилась ближе. Да, это был не речной жемчуг. Скорее, качественная имитация или… морской жемчуг, более правильной формы, с характерным для него резким «геометрическим» отблеском.