Книга Мемуары мавра, страница 112 – Лайла Лалами

Дорантес стоял над мертвецами, и на лице его было написано признание поражения.

— Нам придется их оставить, – тихо произнес он.

— Нет, – ответил Диего. – Мы должны похоронить их по-христиански.

— Как? У нас нет лопат.

— Можем выкопать могилы собственными руками.

— Никому из нас не хватит сил, чтобы это сделать, а даже если и получится, то могилы будут такие мелкие, что дикое зверье доберется до них еще до заката.

— Но не можем же мы просто бросить их здесь.

— Придется. Сейчас нам нужно заботиться о собственных жизнях.

Казалось, Диего вот-вот расплачется. Смерть этих двоих, потеря монаха, осознание того, что мы все еще очень далеко от Пануко, – все это стало для него непосильной ношей, и он прикусил губу и отвернулся от нас.

Со своего места под деревом я заметил, что конечности обоих покойников распухли, а лица приобрели неестественный розовый цвет. Казалось, даже в вечном сне их терзают муки. И тут я подумал, что все же нет ничего, чего эти двое не отдали бы, чтобы оказаться сейчас на моем месте. Я был жив. Солнце согревало мое лицо и руки. На бедро приятно давила фляга, наполненная пресной водой. Рядом жук силился утащить крошку в свое гнездо, работая медленно и терпеливо и ничуть не смущаясь расстоянием до цели. Чем дольше я наблюдал за ним, тем дальше отступало мое отчаяние. Я сказал себе, что должен выжить. Если не ради себя, то ради всех тех, кого оставил дома.

— Диего, – позвал я, вставая. – Помоги мне отнести их к реке. Мы можем хотя бы предать их тела воде.

Помню, было позднее утро. Мы лежали на зеленой траве и ели голубику, которую насобирали по пути. От скудной пищи и влажного жаркого воздуха нас охватило странное безразличие ко всему. Дорантес лежал на животе, положив голову на сложенные руки, а Кастильо, свернувшись калачиком на боку, погрузился в сон и дышал с тихим присвистом. Я услышал тихий шелест крыльев насекомого, и на мою грудь приземлился кузнечик. Он склонил голову и посмотрел на меня, чужака в его мире. Вдруг под чьей-то ногой хрустнула ветка. Я едва успел сесть, как на поляну вышли индейцы. Их было десять. Все – охотники, вооруженные копьями и луками. Один из них тащил на спине прекрасную самку оленя. Ее задние ноги волочились по земле, а глаза застыли, удивленно глядя куда-то вдаль. У других на плечах висела добыча поменьше, в основном – зайцы. Мы вскочили на ноги и стали представляться, медленно произнося имена:

— Мустафа.

— Дорантес.

— Кас…

— Я знаю, кто вы, – ответил один из них.

Его тело блестело от жира – обычный в этих местах способ отгонять москитов, который при этом придавал индейцу угрожающий вид. По обе стороны от его лица свисали аккуратные косички, украшенные перьями попугаев. Взгляд у него был прямой, но безразличный. А когда он говорил, его голос требовал внимания от всех окружающих.

— Я слышал о вас от капока, торговца ракушками, – добавил он.

Но что он слышал? Были ли это только удивительные новости о нашем крушении у берегов острова Злоключений несколько месяцев назад? Или это были горькие жалобы на то, что мы принесли с собой болезнь, которая за одну короткую зиму убила бо́льшую часть ханов и капоков? Возможно, он слышал историю, содержавшую все эти подробности, а может быть, даже и приукрашенную. Как бы то ни было, я надеялся, что это не были рассказы о каннибалах среди нас. Болезни всегда можно найти оправдание, но поедание человечины простить невозможно. Старики учат нас: пусть друзья помнят обо мне, остальные пусть обо мне забудут.