Книга Мемуары мавра, страница 118 – Лайла Лалами

Но теперь Балсехекона потащил Диего за волосы. Ноги бедного юноши волочились по земле, оставляя за собой сырые борозды. Он хватал руками воздух, пытаясь найти равновесие и снова подняться на ноги.

— Что происходит? – крикнул я и побежал за ними следом.

Заметив суматоху, Дорантес и Кастильо бросили мыть шкуры. Мы все последовали за Балсехеконой на площадь в центре лагеря, где, положив ладони на круглый живот, стояла его беременная жена. Она была вся в слезах. Одна из сестер стояла рядом с ней, обняв ее за плечи. Другие женщины наблюдали за происходившим, стоя у своих хижин.

— В чем провинился Диего? – снова спросил я. – Зачем вы его утащили?

— Он был в ее сне, – ответил Балсехекона.

— Во сне?

— Что он говорит? – спросил Дорантес.

— Говорит, это был сон, – ответил я, а потом обратился к Балсехеконе: – Что за сон?

— Он украл ее ребенка и убил его, – сказал Балсехекона.

— Что вы имеете в виду?

— Это он? – спросил Балсехекона у жены.

Она кивнула.

— Ты уверена, что не перепутала его с кем-то из остальных? – спросил Балсехекона, указывая на Дорантеса, Кастильо и меня.

— Но в чем его вина? – спросил Дорантес.

Он стоял рядом с Диего, положив ладонь на локоть младшего брата, словно собирался вырвать его руку из руки Балсехеконы, но не решался этого сделать.

— Что не так? – снова спросил он.

Диего ничего не сделал ни женщине, ни ее ребенку. Насколько я мог судить, он был виноват лишь в том, что привиделся ей во сне, где причинил вред ей и ребенку. Но каранкавы придавали огромное значение своим снам, считая их предвестниками будущего.

Жена Балсехеконы покачала головой. Подолом рубашки она утерла слезы.

— Нет, – сказала она. – Это был он.

Без дальнейших церемоний Балсехекона провел ножом по горлу Диего. Кровь брызнула мелким туманом. Теплые капли упали на мои руки, но большая часть хлынула прямо на Дорантеса, закрывшего глаза. Его лицо сразу стало похоже на кровавую маску. Когда он снова открыл глаза, он показался мне совсем чужим. Диего осел на землю перед нами, истекая кровью, словно агнец в день Ид аль-Фитра^[36]. Дорантес бросился на колени и нежно взял ладонями голову брата.

— Диего! – закричал он. – Диего, брат мой! Брат!

Глаза Диего блеснули. Он пытался что-то сказать, но из-за крови, наполнившей рот, слов было не разобрать. Он поднес дрожащую руку к шее.

Я сорвал с себя набедренную повязку и попытался закрыть ею рану. Ткань жадно впитывала кровь, но кровотечение не останавливалось. Спустя несколько мгновений прямо на наших глазах добрая душа Диего покинула его тело.

— О боже, – выдохнул Кастильо, одной ладонью прикрывая рот, чтобы сдержать крик, а другую положив на плечо Дорантеса.

Но Дорантес оттолкнул его. Очень нежно он поднял брата на руки и понес его мимо наблюдавшей толпы на нашу сторону лагеря. Той ночью мы похоронили Диего в лесу под уханье бдительной совы.

Размышляя теперь о тех событиях, я понимаю, что со смертью Диего что-то изменилось. Дорантес стал другим человеком. Он почти перестал разговаривать, а всякий раз, когда Кастильо пытался завязать с ним разговор, Дорантес грубо прерывал его. Казалось, любовь и дружба, которыми Дорантес одаривал Кастильо, теперь, когда не стало брата, не давали ему покоя. Он больше не хотел иметь ничего общего с Кастильо. Ночью Дорантес пытался сдержать слезы, но я все равно его слышал, даже если он лежал на боку, зарывшись лицом в шкуру.